Нил Сэмворт – Глазами надзирателя. Внутри самой суровой тюрьмы мира (страница 23)

Две Ручки дежурил именно в канун Рождества – так что все было проще пареной репы. Любой бы просто заказал полный комплект, да? Порция индейки с рождественским пудингом и заварным кремом. Халяльные блюда и несколько бутербродов на всякий случай. Любой, но только не этот клоун. Он попросил 170 порций рыбного карри. На Рождество! Даже в другое время года его никто не ел – это была какая-то вонючая хрень. Я узнал об этом, только когда позвонил на кухню рождественским утром с собственным заказом на День подарков.

– Очень смешно, Донна. А что он на самом деле заказал?

– Рыбное карри.

У меня был момент ярости в стиле Берти.

– Вы собираетесь послать в самое большое крыло тюрьмы на Рождество 170 порций рыбного карри?

– Теперь уже слишком поздно, – сказала она. – Мне вообще-то тоже это показалось странным…

Я рассказал о случившемся старшему офицеру и просто чуть не вылетел через сраный потолок от негодования.

– Мы не можем с ними так поступить! Крыло сойдет с ума. Будет бунт, как в 1990 году, – только в этот раз с мишурой.

Он сказал мне, чтобы я вернулся к Донне.

– Так, – сказала она. – Что я точно собираюсь сделать – это послать тебе рыбное карри с рисом. А как насчет картошки?

М-м-м, неужели мы к чему-то пришли.

– Отлично, – сказал я. – Ты можешь прислать мне 200 порций картошки?

– Да.

– Есть еще что-нибудь?

– Ну, почти ничего. Я могла бы послать еще дюжины две рождественских обедов, но это все, что осталось.

– Есть что-нибудь еще на основное блюдо?

– У нас есть яичница.

– Яичница?

– Яичница.

Обычно они не получали яиц, эти парни. До этого мы подавали их только один раз, когда не хватало еды. Но это такая жратва, которую любят заключенные. Как тосты. Когда-то они этого не понимали, а теперь им это нравится. Яйцо с картошкой, поверьте мне, стало бы отличным праздничным блюдом.

– Ты можешь прислать мне 200 порций яичницы с картошкой, Донна?

– Да, могу. А еще я пришлю рождественский пудинг, рыбное карри и все, что у меня осталось. Счастливого Рождества.

Было одиннадцать часов рождественского утра. Я послал уборщиков в блок, чтобы они рассказали всем, что отмочил Две Ручки. Я сказал им, что не знаю наверняка, что к нам пришлют, но там определенно будут яйца и картошка, и все, что я получу, они могут съесть.

Обычно еду привозили в крыло на двух тележках, но в этот день кухня заставила нас восхититься. Я никогда не видел столько еды. Поднос за подносом картошки – около 360 порций… рис… больше жареных яиц, чем цыплят на северо-западе Англии, резиновых, конечно, как хрен знает что, но да кого это волнует… рыбное карри, которое оказалось даже не таким уж ужасным, каким обычно бывает рыбное карри… и много бутербродов. Большая дымящаяся куча пудинга с изюмом тоже была там. И заварной крем.

Спускаясь в раздаточную, заключенные жужжали: «О, картошка и яйца, чувак, да! Очень круто». Никто не ушел с пустым желудком, и это была еще одна спокойная ночь, но не благодаря Гринчу, который пытался испортить Рождество.

Канун Нового года тоже мог быть сомнительным праздником, никто внутри никогда не был в настроении. Я не очень-то хотел веселиться, и зэки тоже. Каждый год мы оценивали его, описывали как потенциально взрывоопасный день. Мы были в состоянии повышенной готовности, но ничего так и не произошло. Как и само Рождество – это был период меланхолии. В крыле К это был обычный день. Большинство из них что-то смотрели по телику и курили. Остальные дремали. По мере приближения обратного отсчета до Нового года в крыле становилось все тише. Если бы я дежурил по ночам, то делал бы обход блока в восемь, десять и полночь, когда почти все уже крепко спали – в тюрьме не стоит загадывать слишком далеко на будущее.

В Форест-Бэнке, в 2003 году, одна офицерша, с которой я работал, приставала ко мне, чтобы я пошел с ней на вечеринку в канун Нового года, как только мы всех закроем по камерам. Она уговаривала весь день. Но я работал на Новый год в ночную смену и отшил ее. Я уже знал, что, если в этот день тебе нужно на работу, лучше не тусоваться накануне. А еще ты не захочешь ехать туда в бешенстве.

Она продолжала меня уламывать, а я к вечеру начал чувствовать себя дерьмово, и подумал, что это может быть грипп. К нам в крыло перевели какого-то укурка; мне казалось, что всюду воняет травой. Возможно, так оно и было. Я позвонил менеджеру и сказал, что заболел. Он не обрадовался этой новости, как и девушка, которая ушла тусоваться в Новый год одна. Я не мог уснуть, ворочался с боку на бок, трясся, как уличный пес. Из носа текло, как из крана, глаза слезились, я чувствовал себя просто ужасно. Я сказался больным и вернулся на работу через два или три дня.

Перенесемся в крыло К в 2007 год. К нам заехал парень, которого я хорошо знал, немного нахальный тип – я не видел его с Форест-Бэнка. Мы разговорились, и вдруг он усмехнулся: «Помнишь, в канун Нового года вы устроили жесть?»

Я вообще не помнил этого, но оказалось, я сбил его с ног и швырнул в заднюю часть камеры, придавил предплечьем и слегка придушил.

– Я еще все просил вас тогда: «Мистер С., мистер С., отпустите меня…»

– Что же ты такого сделал тогда?

– Это не я сделал, а та женщина, с которой вы работали!

Он был мошенником – и поэтому вряд ли был самым надежным свидетелем, но как только он объяснил, в чем дело, все стало понятно. Он сказал, что видел, как офицерша подсыпала какую-то наркоту в мой чай, вероятно, чтобы немного взбодрить меня – ну, чтобы я пошел с ней на эту гребаную вечеринку. Я был просто вне себя. Но как человек, изучавший всякие восточные практики, я знал все о карме и находил небольшое утешение в том, что она уже получила заслуженное наказание во многих отношениях…

Вскоре после того Нового года в 2003-м, когда я еще был в Форест-Бэнке, ко мне подошел уборщик. Он попросил меня проверить прачечную. Он хорошо делал свою работу, брал у заключенных белье в стирку и приносил все обратно выглаженным, высушенным и аккуратно сложенным. Он был злой ублюдок, конечно, и сидел за какое-то ужасное преступление, но стал потрясающим уборщиком.

– Не, там нет ничего, – сказал я.

– Нет-нет, мистер С. Проверьте прачечную.

Я пошел туда и обнаружил, что дверь приоткрыта на несколько сантиметров. Я толкнул ее и заглянул внутрь. Угадайте, кто был там? Та самая офицерша сидит на стиральной машине, и ее долбит зэк, пожизненный заключенный. Сиськи наружу, голова запрокинута, оба в экстазе.

«Какого хрена…» – подумал я, попятился и закрыл дверь на замок снаружи.

Но она уже заметила меня, оттолкнула его и начала стучать в дверь с той стороны.

– Эй, что ты делаешь? Я в ловушке! Помоги!

Я позвонил менеджеру службы безопасности, которому доверял. «У нас чертова проблема».

Заключенный, когда дверь отперли, ничего не сказал, просто скрылся. Ему предстояло мотать долгий срок, так что он увидел шанс и воспользовался им. Можно было бы подумать, что заключенным нравится офицер, который делает одолжение, трахаясь с ними, или принося одежду, или наркотики, или что-то еще в этом роде, но, как ни странно, у некоторых есть кодекс чести. Они считают продажных офицеров слабаками. К концу дня эту девушку перевели за много километров отсюда.

– Собирай свои вещи, сдай ключи, – сказал ей управляющий. – И больше не попадайся мне на глаза. – И ее повели к воротам.

По понятным причинам сексуальные отношения между заключенными и персоналом строго запрещены.

Гребаное лицемерие – ее называли шлюхой, в то время как они просто делали самую естественную вещь на свете, – но суть в том, что этого делать нельзя. Для офицеров это тоже очевидно, так что в тот раз никто не обвинял меня в стукачестве. Тюремное начальство могло бы вызвать полицию, но в подобных случаях людям часто предоставляется возможность уволиться по собственному желанию, так как это избавляет всех от неловкости и лишних проблем.

Более широкий вопрос – это стандарты, которых мы должны ожидать от тюремных работников. Они просто люди, государственные служащие, и им не очень-то много платят. Но у них есть работа – и не самая обычная работа, и, если они делают что-то не так здесь, последствия могут оказаться чрезвычайно серьезными.

9. Черно-белый город

Что совершенно неприемлемо в тюремном служащем?

Расизм.

Борьба с расизмом здесь – сложная задача. А с чего бы ей быть простой? Если расизм имеет место во внешнем мире, то, конечно, будет проблемой и в тюрьме. Только подумайте об этом. Офицеры – большинство из них белые – охраняют заключенных всех рас и культур, которых считают лжецами, мошенниками и еще похуже. Преступники – такие люди: если вы дадите им хоть палец, не то что руку откусят, а украдут половину Великого Манчестера. Но подавляющее большинство из них совершенно невиновны или хотят, чтобы вы так думали. Многие из них весьма правдоподобно говорят о своем алиби – возможно, даже сами в это верят, харизматичны, отличные манипуляторы. Если заключенный может прикинуться жертвой – он сделает это, особенно если это сулит ему какие-то выгоды. Тюремные офицеры – удобная мишень, но и возможности злоупотребить своим положением у них огромны. Это потенциальное минное поле.

Всякий раз, когда меня называли расистом – это бывало очень редко, потому что я им не являюсь, – я шел туда, где лежали бланки для сообщений о происшествиях, писал на них свое имя (чтобы они не написали «Сэм» – это неправильно) и говорил: «Ну вот, парень, заполняй». Про себя я знаю точно: мое обращение с заключенными не зависело от расы, религии или цвета кожи и в подавляющем большинстве случаев не отличалось от отношения других тюремщиков. Мы обращаемся с ними как с преступниками, просто и ясно, обращая внимание на то, как ведет себя человек перед нами. Если человек вежлив и все такое, он получает хорошее отношение в ответ. Если кто-то слишком высокомерный или злобный, постоянно строит из себя жертву или воспринимает нас как прислугу, мы используем менее дружелюбный подход. Важно, чтобы они знали, кто здесь главный.