Нил Гейман – За темными лесами. Старые сказки на новый лад (страница 57)

Многое может сказать о короле то обстоятельство, что ему даже в голову не приходило отказаться от жены и вернуть ее родителям, будто негодный товар, как советовали многие. Напротив, он был достаточно чуток и мудр, чтоб неизменно держаться с нею и как с супругой, и как с помощницей во всех делах. Так они и правили – порой терпели невзгоды, а уж неудобства сносили каждый день, но правили. И правили, как было сказано выше, лучше многих предшественников.

Тут пришло время сказать, что государственное устройство этой страны по сей день отличается одной любопытной особенностью: короли и королевы не рождаются таковыми. Их выбирают в раннем детстве, а затем, в некий переломный момент – никто не знает, когда он наступит, пока всеведущие жрецы не раскинут кости и не посмотрят на неведомые звезды – король или королева должны оставить трон, сменить драгоценную корону и пышные одежды на чашу для подаяний и набедренную повязку и отправиться в большой мир, далеко за пределы безопасного мирка, известного им с малолетства. Задержки в ближайших окрестностях не поощряются, да почти никто и не пытается задерживаться – все тихо уходят прочь, вдоль всех параллелей и меридианов круглой земли. Лишь изредка до королевства доходит весть о том, что одного из исчезнувших королей в одной далекой горной деревне почитают, как святого, или о том, что бывшая королева сделалась кухаркой в сельской харчевне и славится поварским мастерством на всю округу. Но главным образом все они попросту, без жалоб и возражений, уходят в небытие. Одних быстро забывают, память о других – добрую или злую – хранят столетиями.

Когда сморщенный старый жрец с кислым лицом, шепелявя, с глазу на глаз объявил королю, что и его царствованию пришел конец, король глубоко опечалился: очень уж ему не хотелось оставлять жену на милость времени и непослушных ног. Но он приготовился к этому, как мог: он нанял за большие деньги лучшего изобретателя, какого только сумел найти, и заказал для королевы нечто вроде передвижного трона – кресло на колесах, каких в Тридевятом королевстве доселе не видывали (там все и вся движется, не торопясь). Король заранее знал, что результатом останется недоволен – носить королеву по дворцу на собственных руках, куда бы она ни пожелала, для него было великим наслаждением. Но королеве кресло очень понравилось; она принялась играть с ним, как ребенок, разъезжая из стороны в сторону, резко тормозя, кружа на месте. А заметив печаль в глазах мужа, поспешила сказать:

– Но ты же понимаешь: тебе постоянно придется толкать меня. Самой мне в этом кресле далеко не уехать.

Король улыбнулся, поцеловал королеву и ничего не сказал.

Кроме этого, он втайне от всех поговорил с доверенным слугой, известным привязанностью к королеве, и попросил его присмотреть за ней после того, как сам король уйдет навсегда. Слуга пообещал помогать повелительнице всем, что только позволит его невеликое положение, и даже позволил себе отказаться от щедрой платы, предложенной королем.

– Я буду служить не за деньги, Ваше величество, – с мягкой укоризной сказал он. – Я могу продать силу своих рук и ног, но моя дружба – это не на продажу.

Не на шутку пристыженный, король попросил у слуги прощения.

Когда король ушел – тихо, среди ночи, чтобы не разбудить жену и не причинить ей горя раньше времени, – королева была безутешна, как никогда (разве что в тот день, когда ей отказали ноги). Слуга был слишком мудр, чтобы пытаться успокоить ее – да это, в любом случае, было бы ему не по чину, – но сделал, что мог, то есть, учтиво, но непреклонно отваживал от королевы и придворных чиновников и родню, пока она не оправилась от скорби настолько, чтобы вернуться к делам. Теперь ей предстояло в полной мере стать королевой и править одной, без подсказок, и даже не зная тех, кем правит. Но слуга посоветовал ей просто делать все, что в ее силах – подобно ему самому и остальным слугам.

Королева продолжала жить и править так, как, по ее представлениям, правил бы муж – «Где-то он теперь? В каком стогу спит, дрожа от холода? У какой дороги просит подаяния, чтоб не остаться голодным до утра?», – пока не настал и для нее час звезд, и рун, и прозорливых жрецов. К тому времени она была уже в возрасте, хоть и не так стара, как многие, покорно отрекшиеся от власти ради непорочной бесприютности. Ее слуга, тоже состарившийся, но давным-давно достигший высшего ранга среди слуг, упорно просил рассмотреть ее случай особо – ведь она не могла ходить, но боги, как и положено богам, остались неумолимы. Единственной милостью, единственным послаблением стало разрешение взять с собой в скитания свое особое кресло. То была последняя услуга, которую смог оказать королеве старый друг, и больше она его никогда не видела.

В этом-то кресле она и сидела дни напролет – старая женщина среди толпы нищих, зевак и просителей, собравшейся на площади перед дворцом, который так недавно был ее домом и всей ее жизнью. Было лето, и королева сильно страдала от жары, но отъехать назад, в благословенную тень статуи божества, означало убраться с глаз прохожих, желающих совершить доброе дело, бросив монетку в протянутую с мольбой руку. Многие охотно подали бы милостыню той, кто совсем недавно правила ими, но мало кто из подданных знал королеву в лицо, а в пропыленных отрепьях ее и вовсе узнавали лишь единицы. Большую часть дней ее мучила жажда, а большую часть ночей она ложилась спать голодной, но все же продолжала сидеть перед дворцом – одна, на троне на колесах.

Потом начались дожди. В первый день ливень загнал половину толпившихся на площади в укрытия, еще через день прибил к земле всю траву на газонах и оборвал все листья с декоративных деревьев вокруг дворца. На третий день иссушенная, потрескавшаяся земля промокла так, что превратилась в ненасытное вязкое болото. Топкая грязь стаскивала с ног прохожих сандалии и башмаки, а крутить колеса кресла старой королеве сделалось и вовсе не по силам. Прикованной к своему трону, с чашей для милостыни, наполненной одной водой, надеяться ей было не на что – в таком отчаянном положении не оказывался и самый последний нищий ее бывшего королевства. Все ниже и ниже склоняясь под безжалостной плетью дождя, она ждала смерти.

Королева не помнила, как подошла к ней та нищенка, хотя порой ей будто бы вспоминался голос среди шума дождя и свиста ветра, да грубые, сильные руки на запястьях, покоившихся на подлокотниках кресла. Глаза она открыла в парном, пахучем тепле коровника, когда чьи-то руки сняли с ее исхудавшего тела лохмотья, насухо вытерли ее с головы до ног, подняли с кресла, будто ребенка, опустили на пол рядом с теплым, мерно вздымающимся коровьим боком и укрыли соломой – множеством охапок соломы. Под тихое, уютное фырканье коров, словно поющих колыбельные телятам, она уснула, а когда проснулась, от грозы не осталось и следа. Снаружи, сквозь щели в стенах коровника, сияло солнце.

Нищенка сидела на куче сена, поджав колени к груди, и жадно поедала какой-то фрукт прямо с кожурой. Увидев королеву, неуверенно потянувшуюся к креслу, она заговорила, и ее голос оказался таким же грубым, как и ее ладони.

– Лежи смирно! Сил у тебя – не больше чем у слепого котенка, так что давай-ка без глупостей. Лежи смирно!

Сколько ей лет? Этого королева понять не могла. Смуглое лицо и голые руки нищенки были измазаны засохшей грязью, а спутанные волосы – перепачканы так, что цвета не различить. Одежда ее была немногим лучше лохмотьев королевы, а ноги и вовсе босы. Покончив с фруктом, она с отвращением отшвырнула сердцевину, вскочила с кучи сена, пошарила вокруг и отыскала ведро, лежавшее без дела в одном из стойл. С этим ведром она подступила к корове, всю ночь согревавшей королеву и тем спасавшей ей жизнь, и вскоре ведро до самых краев наполнилось парным молоком.

– Поставлю здесь. А ты сядь, наклонись и пей. Ночлег в этой гостинице недурен, но вот с завтраками плоховато.

Нищенка подошла поближе и пригляделась к креслу, стоявшему у калитки стойла.

– Симпатичная штука, – заметила она. – Ловко устроена. Только вот проку от нее, пожалуй, мало, если не запрячь пса или козла. Или… – Обернувшись, она язвительно улыбнулась усталой и изумленной королеве. – Или если ее не возьмется толкать какой-нибудь злосчастный дурень. Пей молоко-то, пока теплое, для тебя это сейчас лучше всего. – Она ковырнула черным указательным пальцем корку грязи на колесе. Грязь посыпалась на пол длинными струпьями и мелкими, неровными комочками. – Хотя ловко устроена, ловко…

Королева досыта напилась сладкого молока и только после этого нашла в себе силы спросить:

– Кто ты?

Нищенка только плечами пожала:

– Не из тех, кого ты можешь знать.

Но королева уже вновь спала. Нищенка укрыла ее еще охапкой соломы, подняла чашу для милостыни, упавшую на земляной пол, и задумчиво оглядела ее со всех сторон.

– Симпатичная штука, – снова сказала она и вышла из сарая с чашей под мышкой.

Остаток дня королева дремала под соломой, просыпаясь только затем, чтобы глотнуть еще молока и снова заснуть. Наконец-то проснувшись окончательно, согревшаяся и голодная, она увидела нищенку. Та сидела рядом, перебирая ковриги хлеба, целые круги сыра, мешочки с сухой чечевицей и горохом, две бутылки вина, и даже связку соленой рыбы. Увидев, что королева проснулась и смотрит на нее, нищенка гордо улыбнулась (тут королева заметила, что у нее во рту не хватает нескольких нижних зубов) и царственным жестом указала на свои богатства.