Нил Гейман – За темными лесами. Старые сказки на новый лад (страница 38)
– За что он был изгнан? – спросила она.
– За противоестественную близость с королевой. Кстати заметить, так и не доказанную. Наш король – добрый малый, но пляшет под дудку архиепископа. Этот святоша всегда ненавидел нашу несчастную сестру и с радостью поверил бы любым, самым гнусным сплетням. Бедная сестренка. Королева тех, кто обрек ее на костер и грел руки у огня. Жена человека, допустившего такое зло…
– Сьюэлл сказал, вам не слишком-то жаль ее, – заметила Мавра.
– Он ошибался.
Так и не назвав своего имени, пришелец проводил закутанную в плащ Мавру до наемных комнат и сказал, что еще увидится с ней. Но лето кончилось, пришла зима, а от него не было никаких вестей. Чем ненастнее становилась погода, тем горше делалось на сердце Мавры. Горек был каждый съеденный кусок, и даже каждый вдох был пронизан горечью.
А отец всё не мог понять, отчего они так и живут в чужих комнатах.
– Уж сегодня-то вернемся домой? – спрашивал он каждое утро, частенько и не по одному разу.
Так сентябрь сменился октябрем, ноябрь превратился в декабрь, январь перетек в февраль.
И вот однажды, поздней ночью, брат Сьюэлла постучался к Мавре в окно. Окно обледенело так, что отворить его стоило немалых трудов.
– Я пришел попрощаться и попросить вас с отцом вернуться домой завтра же утром, как только проснетесь. Но – никому ни слова! Мы благодарны вам за приют, но этот дом ваш и всегда был вашим.
Прежде, чем Мавра успела хоть что-то сказать – «спасибо», «прощай» или «прошу тебя, не уходи», – он исчез.
Поутру они с отцом сделали, как было велено. Берег был окутан туманом; чем ближе к морю, тем гуще становилась мутная белая пелена. Подойдя к дому, они увидели в тумане тени – расплывчатые фигуры людей, десятерых мужчин, обступивших фигурку потоньше да пониже ростом. Старший из братьев махнул Мавре, поторапливая ее войти в дом. Отец остался поговорить с ним, а Мавра отправилась внутрь.
Одни летние гости оставляли за собой кружки, другие – заколки для волос. Эти оставили письмо, колыбель и младенца.
В письме говорилось:
В конце имелась приписка: «Письмо сожги». Подписи не было, но почерк, несомненно, принадлежал женщине.
Мавра взяла младенца на руки и отогнула край одеяла, в которое он был укутан. Мальчик. Две руки. Десять пальцев… Вновь укутав ребенка, она припала щекой к его макушке. От мальчика пахло мылом и немного – самую чуточку – морем.
– Этот ребенок будет лежать тише мыши, – сказала Мавра вслух, будто была наделена властью творить этакие заклятья.
Ни один ребенок на свете не заслуживает матери с ледяным сердцем. Сковавший сердце Мавры лед дал трещину и растаял. Ведь вся любовь, которую она могла дать этому малышу, всю жизнь была там, в ее сердце, и только ждала его. Но, чувствуя одно, она не могла почувствовать и другого, и слезы радости смешались на ее щеках со слезами печали. Прощай, мать, живущая в подводном дворце. Прощай, каторжная летняя жизнь в наемных комнатах. Прощай и ты, Сьюэлл, в высоких чертогах небес…
Тут в дом вошел и отец.
– Они дали мне денег, – будто не веря собственным глазам, сказал он. Обе руки его были заняты десятком увесистых кожаных кошельков. – Да как много!
Из других старых сказок, малыш, ты узнаешь о том, что обычная награда за доброту к незнакомцу – исполнение трех желаний. А обычные желания – уютный дом, богатство, да любовь. Так-то Мавра и оказалась там, где даже не мечтала оказаться – в самом сердце одной из старых сказок, с принцем на руках.
– О!
Увидев ребенка, отец протянул к нему руки и шагнул вперед, даже не заметив попадавших под ноги кошельков, набитых деньгами.
– О!
Он взял спеленатого младенца на руки, и на его глазах тоже выступили слезы.
– Мне снилось, будто Сьюэлл сделался взрослым и ушел от нас, – сказал он. – Но вот я просыпаюсь, и он – совсем кроха… Какое же это чудо – вдруг оказаться в самом начале, а не в конце его жизни с нами, Мавра! Какое же это чудо – жизнь!
Карен Джой Фаулер – автор шести романов и трех сборников рассказов. Ее роман «Книжный клуб Джейн Остин» продержался в списке бестселлеров «Нью-Йорк таймс» тринадцать недель и был объявлен одной из лучших книг года по версии «Нью-Йорк таймс». В 1999 г. сборник рассказов Фаулер «Черное стекло» был удостоен Всемирной премии фэнтези, а в 2011 г. этой премией был награжден другой ее сборник – «Чего я не видела». Фаулер с мужем имеют двоих взрослых детей и пятерых внуков, живут в Санта-Круз, Калифорния, США.
Губительный выстрел в голову
Кто верит в собственную смерть? Я видел, как гибнут люди, как те, с кем ты разговаривал, те, с кем делился табаком, падают с ног, замирают в лужах крови и больше не поднимаются. Теперь и я могу похвастать шрамами, и голова моя полна историй, которым наши козопасы не поверят ни в жизнь. Так вот, я точно могу сказать: даже если все вокруг гибнут, ты все же можешь остаться невредимым. В последний миг какой-нибудь солдатский босс выводит тебя из-под обстрела, пока летучие машины с воздуха поливают врага огнем, и – наконец-то, наконец-то! – вражеский огонь захлебывается, стихает, хотя ничто на земле не могло остановить его. Я всегда думал, что мне повезет, и так оно и вышло. А те, кто вернулся домой в виде историй из чужих глоток? Они падали, гибли передо мной и рядом со мной, и я мог так же, как они, умереть в любой миг, или остаться калекой, а это еще хуже смерти. Я набирался решимости перед каждым боем, нарочно старался разозлиться, но все же в глубине души сохранял покой, вот как оно бывает. И не напрасно, так-то: вот он я, цел и невредим, ничто мне не грозит, я богат, могущественен и вот-вот стану королем.
Я держу короля за ворот. Сую ствол пистолета ему в глотку. Он задыхается, кашляет. Драться он не умеет – понятия не имеет о драке. А аромат от него приятный, богатый. Рывком разворачиваю короля, нажимаю на спуск, и его затылок взрывается фонтаном кровавых брызг. Грохот такой, будто весь мир рухнул.
Я пошел на войну, потому что для меня весь большой мир был чудом. Всю мою жизнь в наших горах каждый год появлялся прохожий человек, а то и два, и все они рассказывали, где побывали и куда направляются. В сравнении с рассказами обо всех этих местах – красочных, загадочных, многолюдных – моя жизнь среди собственного народа казалась простой до глупости. Казалось, мы сидим взаперти, несмотря на огромное небо над головой, несмотря на свободу идти со стадами по горам и долам куда пожелаешь. Отцы жадно впитывали каждое слово прохожих, матери наперебой спешили накормить их и молча смотрели и слушали. Мне тоже хотелось явиться домой с новостями, чтобы и в мою честь устроили пир, стать человеком уважаемым, из тех, кто объясняет, как устроен мир, а не сидит среди коз и детей, глядя во все глаза да задавая бесчисленные вопросы.
И я ушел. Ушел за той же жизнью, которой жили прохожие люди, навстречу всем ее приключениям и хитросплетениям. Мне страсть как хотелось оказаться в этих историях самому. Среди солдатских боссов со всем их снаряжением, пожитками, оружием и знанием жизни, и тех, других, что хотят завладеть всем этим. Хотелось стравить одних с другими, как рассказывали прохожие, и забрать себе все, что выпадет в драке – деньги, еду и прочие побрякушки. Особенно эти моргающие и жужжащие серебристые штуки: раскрываешь, как семенную коробочку, и говори с разведчиком в холмах или с другими боссами – мне очень хотелось такую.
А еще – захватывающая, азартная игра самой войны. Рассказывали, что эту игру можно проиграть в любую секунду и самым позорным манером: справляя нужду в канаве, накладывая себе еды в миску в столовой, а то и прямо на шлюхе в палатке неподалеку. (Прохожие говорили отцам, будто шлюх на войне видимо-невидимо, будто там любая женщина – шлюха, некоторые даже денег не берут, а ложатся с тобой из чистой любви к блуду.) Но гляньте: вот же он, чужой прохожий человек, здесь, среди нас, жив-здоров, единственный шрам на его плече гладок и безобиден, несмотря на все рассказы о голове, упавшей к нему на колени, да о том, как люди мирно плясали себе в кругу, а в следующий миг все до одного попадали замертво. Вот же он – угощается с нашего стола, смеется. А те, другие – это ведь только слова. Может, и вовсе одни только выдумки, одна только похвальба… Я слушал гостя и глядел на отца и дядьев. В то, что он вправду повидал такое множество смертей, да еще таких необычных, похоже, верилось не всем.