Нил Гейман – Страшные сказки. Истории, полные ужаса и жути (страница 91)

Бесшумно она вынула из подставки самый большой разделочный нож и проворно вернулась за стол. Она как раз успела сесть и спрятать нож, прижав его рукой, когда Эрик выпрямился и вернулся в кухню, читая надпись на коробке.

– Бефстроганов, – сообщил он. – С лапшой. Вас это устраивает?

Анника пожала плечами. Она молчала, боясь, что голос дрогнет и выдаст ее. Ей было неважно, что он там выбрал. У всей еды был одинаковый вкус.

Она сжимала рукоять ножа и представляла себе, по какой траектории он пройдет, продумывала все еще и еще раз, сохраняя при этом безмятежно-спокойный вид. Ждать следующей ошибки оставалось недолго.

Эрик по-детски восхищался микроволновой печкой. Не каждый день, но часто бывало, что золотистое свечение и медленно вращающаяся упаковка еды будто завораживали его, обладали для него какой-то странной притягательной силой. Анника надеялась, что сегодня именно такой день.

Так и оказалось. Выложив еду на стеклянную тарелку и установив таймер на пять минут, Эрик, как зачарованный, продолжал стоять там, спиной к Аннике, опершись локтями о рабочую поверхность кухонного стола и не сводя глаз с крохотного окошка.

На миг прикрыв глаза, она вознесла безмолвную молитву, а потом вскочила на ноги и занесла нож. Вложив в дар всю силу, она воткнула его в спину Эрика, чуть правее его левой лопатки. Нож был такой длины, что мог без труда проникнуть в сердце, и Анника надеялась, что это у нее получится.

Она боялась, что попадет в кость, и налегла на нож что было сил, но лезвие, не встретив заметного сопротивления, вошло в плоть почти по рукоятку. Раздался вздох Эрика. Анника отступила на шаг-другой, ожидая, что он согнется и рухнет всем мускулистым телом на стол. На всякий случай она схватила еще из подставки один нож – при ближайшем рассмотрении это оказался нож для хлеба.

У нее вырвался нервный смешок, а зубы начали выбивать дрожь, когда Эрик повернулся к ней лицом. Его глаза стали совсем черными, но по осанке и лицу невозможно было представить, что его легкое проткнуто насквозь двадцатисантиметровым лезвием.

– Анника, – укоризненно произнес Эрик, и она занесла над головой руку с хлебным ножом. Выражение его лица говорило: И о чем только ты думаешь? Он дотянулся правой рукой до спины и вытянул нож с такой легкостью, как будто смахнул прядь волос. Когда он направил нож на Аннику, она увидела, что на лезвии нет ни капли. У Эрика не было крови.

– Полагаете, человеческие существа в силах нанести мне вред? – рявкнул он. – Так вы считаете?

Вопрос был риторическим, и отвечать на него Анника не стала. Она уронила хлебный нож. Растянув губы в хищной усмешке, Эрик нацелил кончик ножа ей в живот.

– Я думал, мы договорились, – сказал он. – Но теперь вижу, что ошибался. Как насчет кесарева сечения? Положим всему этому конец?

Анника пятилась от него, пока не уперлась спиной в стену. Безоружна, некуда бежать. У нее не было ничего. Эрик стоял прямо перед ней, дыша через нос, на скулах прыгали желваки. Постояв немного, он метнул нож в стену и оставил его торчать там.

Схватив Аннику за запястье, он потащил ее наверх.

Она догадывалась, что за этим последует, но ошиблась. На втором этаже Эрик открыл дверь своей комнаты, втолкнул Аннику внутрь и зажег верхний свет. Он заставил ее опуститься на пол, спиной к письменному столу, а к ножке стола наручником приковал ее руку.

У противоположной стены стоял массивный дубовый шкаф. Анника сидела метрах в двух от его широких двойных дверец. Эрик подошел к шкафу, держа в руке ключ.

– Уверен, вам интересно, – заговорил он, вставляя ключ в замочную скважину. – Вас изводит любопытство. До сих пор я держал вас в неведении, но в этом более нет смысла.

Распахнув дверцы, он продемонстрировал Аннике свою коллекцию.

Все полки были уставлены чучелами животных: кошки, собаки, поросята, ягнята и телята. Первенцы. Но то, что Эрик действительно стремился ей показать, стояло на нижней полке.

Это выглядело противоестественно. Новорожденные человеческие дети не могут стоять и ходить. Набив их и вставив стеклянные глаза, Эрик установил четырех новорожденных младенцев на металлические стойки, так что они как бы стояли на коротких кривых ножках.

На самых старых кожа ссохлась, побурела и была похожа на старый пергамент, а младенец справа – брат, с которым никогда не встречался Роберт – все еще был до тошноты похож на обычного новорожденного ребенка, с глазами призрака.

Эрик обвел взглядом свои трофеи, после чего указал на пустующее место справа от самого последнего экспоната и кивнул на живот Анники.

– Если только это не особое дитя, – уточнил он. – В чем я сомневаюсь.

Аннику даже не замутило. Ей хотелось одного – поскорее убраться из этой комнаты и не видеть того, что было перед ней сейчас. Пусть ей наденут железный ошейник и посадят на каменный пол в подвале, да что угодно. Хоть глаза выколют.

– Зачем?… – выдавила она хрип из пересохшего горла.

Эрик поскреб шею с таким видом, словно никогда не задавался таким вопросом.

– Ну… – ответил он. – Мясо я съедаю, конечно. Это самое главное. А это, – и он широко развел руки, – что ж, каждый может иметь хобби.

Он оставил ее там на ночь. Не выключив свет.

Наутро он пришел за ней, и она не сопротивлялась, когда он отвел ее в кровать и наручниками приковал обе руки к изголовью. Она мочилась в штаны. Позже днем, захотев в туалет по-большому, хотела было позвать его, но в конце концов передумала и просто сходила под себя.

Она хотела умереть. Если бы только была кнопка или рычаг, чтобы отключить себя. Она попробовала это представить, мысленно нарисовала четкую картинку, черный бакелитовый тумблер, указывающий на ЖИЗНЬ, а потом воображаемыми пальцами повернула его к надписи СМЕРТЬ. Ничего не произошло.

Она пыталась не дышать, но даже не потеряла сознания. Она пробовала проглотить язык. Бросалась из стороны в сторону, чтобы дотянуться и перегрызть себе вены, но не достала. Упала без сил на кровать, вонючее, скулящее, жалкое вместилище, сосуд, содержимое которого принадлежало не ей.

Она услышала звук отпираемой двери и закричала во всю мочь: «Роберт! Роберт! Помоги! Он меня убивает!»

Ничего. И снова ничего. Шли часы. Ребенок толкался, а она уже не шептала слов утешения. Ее последней надеждой было, что плод мог бы погибнуть от истощения и интоксикации еще внутри.

Чучела младенцев все время стояли у нее перед глазами. Они водили хороводы на своих сушеных ножках и окружали ее кровать. Они извивались от боли, когда нож резал их живую плоть. Когда они открывали рты, крича от боли, оттуда сыпались черви и полупереваренные крысы.

Младенцы карабкались на нее и прикладывали головы к ее животу, чтобы познакомиться со своим будущим братиком. Они не давали ей спать, позволяли только на короткое время провалиться в забытье, а потом опять начинали скрести ей веки своими пальчиками, как тонкими прутиками.

Иногда ее кормили, иногда в рот лилась вода, и она глотала. Иногда ее тащили в душ и поливали. Это не имело значения. Время шло, и все.

– Анника? Анника! Ты слышишь меня?

Она с трудом разлепила глаза. Ей показалось, что она знает человека, который склонился над ней, держа что-то в руках. Свет в комнате позволял предположить, что время было дневное.

Она услышала металлическое звяканье, и одна рука безвольно упала. Это было что-то новое. Такого прежде не случалось. Она посмотрела на человека, который перешел на другую сторону кровати и поднял штуку, которая называлась… болторез. Снова звякнуло, и другая рука упала. Обеими руками она ощупала раздутый живот и перекатилась на бок, чтобы снова погрузиться в забытье.

– Анника! Это я, Роберт. У нас мало времени. Вставай.

Роберт. Роберт. Почему ей так скверно от звуков этого имени? Он хватал ее за руку, тянул к краю кровати.

– Перестань, – пробормотала она. – Оставь меня в покое.

– Пожалуйста, Анника. Он может вернуться в любую минуту. Нам нужно убираться отсюда.

Она попыталась сделать усилие, чтобы понять, что ей говорят. Он. Может вернуться. Это про Эрика. Может вернуться. Эрика здесь нет. Сейчас. Но он может вернуться. Эрик. Томте. И ребенок.

Роберт.

Анника широко открыла глаза. Роберт. Отец ребенка. Ее муж. Сельма Лагерлеф и обивка дивана.

– Давай же. Я помогу.

Ее стянули вниз, поставили на ноги. Роберт закинул ее руку себе на шею, потому что ноги отказывались ей служить. Однако совсем недавно ее мыли в душе, и тогда она прошла несколько шагов. Когда они почти добрались до лестницы, она уже могла стоять сама и оттолкнула его.

– Ну и говнюк же ты, – сказала она. – Жалкий, бесполезный, сраный говнюк.

– Я знаю, – сказал Роберт. – Знаю. Но сейчас нам нужно…

– Это не твой ребенок. Ты его не получишь.

Роберт перестал тянуть ее вперед.

– Он мне не нужен, Анника. Я никогда его не хотел, если ты вспомнишь.

Анника попробовала плюнуть в него, но во рту не было слюны. Тогда она доковыляла до лестницы, схватилась за перила и поползла вниз, ступенька за ступенькой. Она кивком показала на дверь Эрика.

– Ты знаешь, что у него там?

Она обернулась, чтобы видеть Роберта. Он знал. Анника поняла это по выражению его лица и подняла руку.

– Отойди, – потребовала она. – Оставь меня.

Роберт начал было спускаться за ней, но она согнула пальцы, изображая когти.