Нил Гейман – Проклятие или дар (страница 33)

– Войди в спальню. Я не слышу тебя отсюда.

– Я не знаю пути, Бабушка.

Я слышу, как она тяжело вздыхает. Вздох полон дыма, скрипит от старости.

– Иди на мой голос. Вспомнишь.

И я вдруг вспоминаю. Три шага вперед, девять налево. Протяни правую руку, толкни дверцу, она и откроется.

– Я здесь, Бабушка.

Снаружи тявкают разочарованные волки, добравшиеся до входной двери, у которой кончается мой след.

– Подойди поближе, Рыжая. Я не вижу тебя отсюда.

– Да, Бабушка.

Делаю шаг в черную тьму, и вот она, лежит в постели. Она больше, чем я помню, или, может, это я стала меньше. Одеяло странно облегает ее, как будто мышцы в ее теле теперь расположены как-то иначе. Капля слюны повисла на нижней губе.

Я смотрю вниз – на пустые руки, на свою наготу.

– Я ничего не принесла тебе, Бабушка.

Она улыбается, обнажая блестящие острые зубы.

– Ты принесла себя, Рыжая. Подойди ближе, отсюда я не могу дотянуться до тебя.

– Да, Бабушка.

Делаю шаг вперед и останавливаюсь. Волчья стая шныряет у дома, ищет путь внутрь. Бабушка садится. Кожа мешком висит на ней, будто слишком просторный домашний халат. Клоки шерсти торчат из ушей, вокруг глаз.

– Нет, Бабушка. Ты сделаешь мне больно.

Она качает головой, ее лицо болтается из стороны в сторону.

– Я никогда не делала тебе больно, Рыжая. – Она трет глаза волосатой костяшкой пальца, а потом склоняется вперед, подбирая ноги, готовясь к прыжку. Ее толстые бедра полны силы.

– Иногда мою кожу носит волк. Это он делает тебе больно. – Ее нос удлинился.

– Нет, Бабушка. – Я смотрю прямо в ее темно-зеленые глаза. – Нет, Бабушка, это делаешь ты.

Она прыгает, целясь мне прямо в горло, шкура Бабушки отлетает назад. Я поворачиваюсь и бегу – сквозь тонкую дверь, девять шагов направо и три обратно, распахиваю входную дверь, слышу, как ее зубы щелкают за спиной, разрывая сухожилия, заставляя упасть. И я падаю на мощеную дорожку.

Рыча и ворча, сотня волков пробегает по мне и возле меня. Их мягкие лапы легко прикасаются к моему телу. От них пахнет затхлостью и порывом. Они набрасываются на Бабушку, и я слышу ее крики и хруст ломких старых костей.

Я успеваю подумать, что следом за ней умру, истеку кровью на серых каменных плитах. Однако раненая лодыжка обрастает толстой кожей, и густой серой шерстью.

Мой нос становится холодным и длинным. Я чувствую запах Бабушкиной крови.

Взвыв от ярости и голода, я вскакиваю на четыре лапы с когтями. Скоро я буду пировать, наслаждаясь свежим мясцом вместе со своими братьями и сестрами.

Проснувшись, я без удивления обнаруживаю, что привязана к койке. На сей раз, наверное, в семи местах, а может и больше. Не могу даже пошевелить головой.

– Боже, Рыжая, на этот раз ты его убила. – Надо мной возникает лицо Альби.

– Уходи, Альби. Ты нереальна.

Она молча кивает, ее лицо меркнет. Я засыпаю, но не вижу снов.

На следующее утро мне позволяют сесть. Я прошу принести дневник. Они не хотят давать мне ручку.

– Ты можешь пораниться ею, порезаться, – говорят.

Они не понимают.

– Тогда почему бы вам не записать, что я скажу, – говорю я.

Посмеявшись, они оставляют меня одну. Снова привязанной. Но я знаю, что хочу записать. Все в моей голове.

Бабушка, какие

У тебя большие уши,

Зубы, большие, как ножницы,

Чтобы вырезать мое сердце.

Булавки и иглы, но, куда ни кинь,

Иглой и булавкой играя,

Там где кончается жизнь,

Возникает другая.

Джейн Йолен и Адам Стемпл

Новое вино[43]

– Если тарелка останется на столе, а не окажется в посудомойке, я найду способ испортить тебе жизнь на целую неделю.

Голос Валери доносится из прихожей слишком большого дома. Она спустилась за почтой, ее каблуки стучат по паркету, звук приближается.

– Но сегодня мой день рождения! – Алек, уже с сумкой на плече, стоит в двух с половиной шагах от кухонного стола. Им нравится есть здесь, а не в столовой.

– Не важно, – доносится певучий ответ.

Он поворачивается, хватает тарелку с кашей, и делает то, что следовало сделать с самого начала: шумит, причем делает это так, чтобы она слышала.

– Да, Валери. – Что за чертовщина, как она это делает? Прошло почти два года, a он так и не понял. И так каждый раз. Может быть, потому что успела хорошо его изучить? Алеку иногда хочется знать, не уделяет ли она слишком много внимания одному ребенку, потому что когда-то не уследила за другим.

Алеку нравится его наставница. Действительно нравится. Хотя слово «нравится» не может описать все, что она делает: не позволяет его успеваемости снижаться, руководит приходящими работниками (уборщицами, садовниками, мастерами), готовит для него и для себя, не дает вляпаться в неприятности. Делает то, о чем договаривался с ней его отец, Рейд: «Присмотрите за моим парнем». Но что насчет приемной матери? Это застало врасплох их обоих – так кажется Алеку, – но, может быть, они действительно подходят друг другу. Всем жителям Мерси Брук известно, что случилось с дочерью Валери, но именно поэтому Валери появилась в жизни Алека, так что иногда ему трудно сожалеть об этом событии.

Валери в летнем платье с подсолнухами появляется на пороге кухни в тот самый момент, когда Алек закрывает посудомойку. Он взмахивает обеими руками – тадам!

– Боже, да ты заслужил салют в свою честь! – Она улыбается, чтобы слова не так жалили, и это великолепно. Алек помнит, как его отец Рейд говорил, что большинство парней в их старшей школе, включая его самого, были влюблены в нее – и почти все без взаимности. Судя по тому, что Алек читал во взглядах мужчин среднего возраста, когда ходил вместе с ней за покупками, с тех пор почти ничего не изменилось. Многие из тех, с кем он учился в колледже, поддались ее обаянию, несмотря на то, что она годилась им в матери.

– Поздно вчера вернулся с лекций? – спрашивает она.

– Ага.

Ему нравится, что она считает его сообразительным. Знает, что он толковый парень. Ему даже нравится, что она понимает, насколько ленивым он может быть. А еще Валери каким-то шестым чувством ловит момент, когда он позволяет себе расслабиться. Тогда она просто складывает руки на груди и смотрит на него своими газельими глазами, пока он не вытащит голову из задницы и не сделает все, что нужно. Она толковая, настолько толковая, что иногда это его даже немного смущает. Ладно, очень смущает, но ему нравится, когда она рядом. Юмор у нее такой сухой, что можно задохнуться. Она знает его и он ей вроде бы даже нравится. Иногда Алеку кажется, что он слишком ленив или что все это нужно лишь для того, чтобы отец не отказался от ее услуг. Честно говоря, когда она рядом, Алек почти не сбивается с прямого пути, потому что не хочет разочаровывать ее – во всяком случае, сильно разочаровывать – и его отец (он много путешествует, дни рождения и Рождество обычно проходят без него) доволен. Домашняя наставница обходится значительно дешевле, чем спортивные лагеря, центры реабилитации и адвокаты.

Проходя мимо, он уже привычным движением целует ее в щеку и бурчит:

– Пока.

Стены холла, ведущего к парадной двери, увешаны старинными зеркалами. Алек потратил немалую часть жизни на ненависть к ним – глядя в них, он всегда чувствовал себя ужасно одиноким. Бывали дни, когда он вообще не понимал, где находится. Иногда ему даже казалось, что он может видеть сквозь себя – сквозь отражение. Однако после появления Валери, он стал чувствовать себя более материальным. И научился ладить с зеркалами. Ему не хочется возвращаться к тому времени, когда он мог смотреть сквозь себя самого.

Валери видит его. Он существует благодаря ее взгляду.

– Шоколадный торт? – окликает она его на ходу. – И побольше глазури? – Он усмехается, но не оборачивается. Сегодня его день рождения, но отец далеко – Рейд всегда в разъездах по делам своего айти-бизнеса, – гости приглашены на выходные, а сегодня вечером они будут вдвоем.

– Конечно.

Валери думает, что раз у нее была дочь, ей будет проще заботиться о мальчишке. Иногда это кажется ей странным, ведь после исчезновения Лили, она очень долго ни о ком не заботилась. Особенно когда поняла, что все эти чертовы благонамеренные копы, хлопавшие ее по плечу и уверявшие в том, что сделают все возможное, просто сжирали один грузовик пончиков за другим… Больше всех преуспевал в этом деле шериф Талли. Бывший муж Валери начал топить горе в спиртном, и оказался таким же бесполезным.

Она быстро перебирает конверты. Стопка счетов. Адресованный Алеку розовый прямоугольник пропитан духами, которые наверняка носят имя какой-нибудь мелкой звезды шоу-бизнеса, и через пять минут после попадания на кожу превращаются в кошачью мочу.