Нил Гейман – Проклятие или дар (страница 32)

Теперь моя очередь ежиться.

– Я не хочу становиться лучше. Тогда они отошлют меня домой.

Альби смотрит на меня. На это ей ответить нечего. Я поворачиваюсь к постели, начинаю ощупывать матрас, гадая, вставляют ли теперь пружины в эти штуковины. Альби поворачивается к стене, ее палец чертит новую траекторию по трещинам. Все мы по-своему проводим свободное время.

На следующий день у нас новый терапевт. Они у нас всегда новые. Задерживаются на несколько недель, несколько месяцев, а потом исчезают.

Эта хочет, чтобы мы вели дневники. Раздает красивые, блокноты в красивых обложках из ткани – с цветочками, зайками, единорожками, и тому подобным. Мы должны записывать туда свои уродливые секреты.

– На моем – Яркая Радуга[41]. – Альби взволнована… или разочарована. Не знаю.

Джоэль говорит:

– Они должны быть бурые, как сопли. Или коричневые, как…

Как дерьмо, хочет она сказать. Но никогда не произносит это слово.

– Я хочу, чтобы твои мысли стали красивыми, Джоэль, – говорит врачиха. Она уже запомнила все наши имена. Я думаю: Эта продержится пару недель. Пока мы не испортим обложки, пока Джоэль не измажет страницы своими бурыми соплями.

Я кладу руку на свой дневник. По всей обложке – милые цветочки. Я буду записывать свои мысли. Только они не будут прекрасными.

Резак

Ножницы

Филейный нож

Острая стекляшка

Я не могу надавить с той силой,

Которая нужна, чтобы прорезать

и кровь не красна, пока к ней

не прикоснулся воздух

Вот так, не рифмуется и для песенки не годится, зато все верно.

– Что ты там пишешь, Рыжая? – спрашивает Альби.

Джоэль уже отправилась в туалет. Не жду ничего хорошего от запаха, который будет исходить от ее книжки.

– Записываю прекрасные мысли. – Я прикрываю рукой свой стих. Он великолепен, думаю я. Мрачен и прекрасен, как я сама, когда сплю.

– Маленькая Рыжая. – В дверях стоит мистер L. – Простите, миссис Огастен. Мне нужна вот эта.

Он показывает на меня. Я ухожу.

Четвероногая и мохнатая, крадусь в лесных тенях. Моя добыча передо мной – я слышу отрывистое дыхание, чувствую страх в запахе пота. Свесив набок длинный розовый языке, бросаюсь вперед, ускоряюсь. Прорвавшись сквозь цветущий терновый куст, я вижу мистера L. – голого, заросшего серой шерстью. Я чувствую его страх. А потом прыгаю, и мои острые зубы впиваются в его плоть. Хрустят кости, сладость костного мозга дополняет соленая кровь.

Я просыпаюсь в лазарете, мои руки и ноги покрыты свежими синяками.

– Боже, Рыжая, – говорит Альби. – На сей раз он здорово тебя отделал, правда?

– Наверное. – Я не помню. Впрочем, похоже на то.

– Но и ты его тоже достала.

– В самом деле? – Я едва могу пошевелиться, но все же поворачиваю голову на звук ее голоса.

Альби улыбается, эльф да и только.

– Ага. Ходит с большой повязкой на шее – вот такой.

Я облизываюсь. И, кажется, чувствую кровь на губах.

– Наверное, порезался во время бритья.

Улыбка меркнет, Альби говорит:

– Как скажешь, Рыжая.

Я хочу повернуться, хочу не видеть ее, но что-то удерживает меня на месте: кожаные ремни на запястьях и лодыжках. Один поперек груди.

– В пяти местах, и ремни кожаные, – говорит Альби с некоторым почтением. – Ты действительно выглядела бешеной, когда тебя притащили. Даже пена изо рта шла.

Я опускаю голову на небольшую жесткую подушку. Закрываю глаза. Может быть, удастся вернуться в тот сон.

Мистер L. навещает меня в темной комнате с кожаными ремнями. На его шее нет повязки, но видны царапины. Я знаю, откуда они взялись. Я чувствую его кожу под моими ногтями. На своих зубах.

– Чикита Роха[42], – говорит он едва ли не с любовью. – Ты должна научиться владеть собой.

Я пытаюсь рассмеяться, но задыхаюсь от кашля. Он медленно подходит ко мне сзади, запускает пальцы в мои рыжие волосы, в кровавую шапку.

– Ты должна научиться ходить по тропе. – Снова оказавшись передо мной, он смотрит вверх, на камеру, которая всегда следит за нами. Поворачивается к ней спиной.

– И ты будешь моим учителем? – говорю я и плюю в него.

Он смотрит на меня сверху вниз. Улыбается.

– Если позволишь, – и похлопывает меня по щеке. Прежде чем он успевает коснуться меня второй раз, я отрубаюсь.

В лесу холодно, ночь, я стою на развилке. Передо мной путь иголок и путь булавок, а какой где, не знаю. Оба пути – пути боли. Я иду по левой тропе.

Не знаю, как далеко я зашла… Что для меня расстояния? До моего логова – один ночной переход, до следующей трапезы – один прыжок, но я чувствую усталость, и на моей ноге защелкивается капкан. Острые железные зубы режут и жгут. Вой вырывается из моей глотки, и меня выбрасывает из меня.

Я вижу мистера L. стоящего над связанным телом девушки. Я не вижу его рук. Но могу их чувствовать. Я вновь заливаюсь воем, он поднимает глаза, на его лице удовольствие и боль. Сквозь толстые стены я вываливаюсь под холодное ночное небо, в темный лес, в мохнатое тело.

Впиваюсь в свою лодыжку зубами, они у меня как раз для такого случая. Проходят секунды, полные мучительной боли, и я оставляю часть лапы в капкане и хромаю по тропе в обратную сторону.

Проходят дни. Недели. Ночь. Луна светит в мое крошечное окошко. Они не могли бесконечно держать меня связанной. Закон не позволяет.

Я забилась в уголок комнаты, в руках у меня с пустой тюбик от зубной пасты. Я придумала, как разорвать его, как развернуть, как сделать из него лезвие. Я держу его над рукой, шрамы белеют в лунном свете, голубая жилка пульсирует, показывая, где резать.

Но я не шевелюсь. Не режу.

Позволяю боли наполнить меня. Знаю, одно быстрое движение прекратит боль. Подарит облегчение. Но моя рука неподвижна. Я позволяю боли прийти и принимаю ее, чувствую, как она захлестывает меня, проходит насквозь. Я позволяю ей прийти – а потом ухожу.

Я снова в лесу, но теперь не на четырех лапах. И не покрыта мохнатой шкурой. И не могу надеяться снова вкусить крови или почувствовать сладостный запах насмерть перепуганной дичи.

Я – это я сама. Костлявая, истерзанная. Короткие волосы клочьями торчат во все стороны, Голова слишком большая. Глаза зеленые, большие. В щель между верхними передними зубами можно и самой улизнуть.

Стою посреди дороги. На сей раз она не расходится надвое… дорога пряма, как хирургический скальпель. За моей спиной высятся деревья. Сделав несколько неуверенных шагов, понимаю, что совсем раздета. В смущении оглядываюсь по сторонам. Вокруг никого.

Вскоре я замечаю перед собой домик, обшитый светлыми досками. Над красной кирпичной трубой вьется дымок. К входной двери ведет серая, вымощенная плиткой дорожка. Я знаю этот дом. Он страшнее густого темного леса со всеми его высокими деревьями. Там живет Бабуля.

Я поворачиваюсь, чтобы бежать, однако сзади доносится вой… протяжный, низкий, тоскливый. Я знаю этот звук – волки вышли на охоту. Нужно торопиться к домику.

Дверь открывается почти бесшумно. Вхожу в первую комнату, здесь темно. Закрываю за собой дверь. Обращаюсь во тьму:

– Бабушка?

– Это ты, Рыжая? – ее голос кажется мне более низким, чем раньше.

– Да, Бабуля.

Мой голос дрожит, руки трясутся.