Нил Гейман – Проклятие или дар (страница 19)
Облако пыли и мелких обломков поначалу мешало видеть. Свет из больших находившихся позади окон, постепенно проникал в созданное Оуэном неровное отверстие. Раньше здесь было что-то вроде встроенного шкафа. Прежний владелец заложил его и место пропадала без толку, а Оуэн собирался использовать каждый дюйм фермы Колдвер. Эти обшарпанные комнаты он превратит в дом того, кто будет готов заплатить.
Лысый Джим похлопал его по плечу: это означало, что пора сменить тактику. Оуэн неохотно вернул ему кувалду. На смену грубой силе должны прийти легкие прикосновения мастера.
Лысый Джим приставил инструмент к стене, выбрал молоток полегче и принялся обрабатывать края отверстия, но вскоре в испуге отшатнулся назад:
– Проклятье!
– Что там? – щурясь, Оуэн шагнул в облако пыли. Между металлическими прутьями что-то поблескивало. Он достал из кармана армейских штанов телефон, и включил фонарик, чувствуя присутствие Лысого Джима за спиной.
Из старой металлической клетки, сделанной из плоских железных полос, на него смотрели два человеческих черепа. Клетка стояла на простом деревянном столе.
– Вот дерьмо! – негромко сказал Оуэн, обводя лучом нишу.
Он наклонился вперед, вдохнул гнилой запашок и сразу пожалел, что не надел респиратор. На столе перед клеткой лежала белая карточка, покрыта толстым слоем пыли.
Оуэн осторожно протянул руку и взял карточку. На ней каллиграфическим почерком с завитушками было написано:
Это Фейт и Фред.
Не выноси их из дома, нет!
А не то завопят.
– Ну мы и влипли, – сказал Лысый Джим, пробежав текст глазами.
Он подошел к двойным окнам, откуда лился майский солнечный свет, и достал из одного из многочисленных карманов своего комбинезона обшарпанный мобильник.
– Вызову-ка я копов.
– Что?
– По-твоему, я в первый раз нахожу такое непотребство в старых халупах? – Он покачал головой. – Производственный риск.
– И что копы сделают?
Лысый Джим сдвинул на затылок каску, посмотрел сквозь стекло на ровные зеленые поля и синий край далекого берега.
– Заберут твоих новых друзей на исследование. Будут задавать вопросы. Притащат экспертов. Придется писать бумаги. Такой геморрой начнется…
Его слова смутили Оуэна. Он представил себе, как комнату опечатают, а все его планы будут нарушены. Новость распространится в округе, в потом, как вирус, – в Сети. Он заметил, что Лысый Джим старается держаться подальше от дыры в стене и уныло посматривает на нее.
Если жуткая находка взволновала даже этого громилу, как отреагируют другие рабочие? Или возможные покупатели?
Шанса на ошибку у Оуэна не было. Новая страница его жизни перевернута совсем недавно, и слишком многие будут рады увидеть, как он снова опростоволосится.
– А я обязан кого-то извещать об этой находке?
Лысый Джим отвернулся от мирного пейзажа, и жестким взглядом посмотрел прямо в глаза Оуэну, но промолчал, оставляя дверь для продолжения разговора открытой. И Оуэн в нее рванулся.
– В девятнадцатом веке здесь был салон развлечений, но его уже лет сто как не существует. Это же не сериал «Место преступления: Холдернесс»…
Лысый Джим кивнул, позволив Оуэну продолжать.
– Если я хорошенько заверну оба эти предмета и выброшу, то ничего и делать не придется. – Он полез за кошельком. – Почему бы вам не отдохнуть до конца дня?
Отсчитав шесть пятидесятифунтовых бумажек, он протянул их Лысому Джиму. Тот задумчиво посмотрел на деньги, но не шевельнулся. По лбу Оуэна побежала струйка пота.
– Ну что ж, – сказал наконец подрядчик, – хозяйка будет рада пообедать в ресторане. – Он ткнул пальцем в сторону пролома: – Имей в виду, когда я вернусь, этого здесь быть не должно.
Сунув деньги в задний карман комбинезона, он направился к двери, грохоча башмаками по доскам. На пороге он остановился и добавил:
– Тэдди… Тадеус Ограм, который держит «Гадючий Узел». Его семейка знает обо всем, что здесь было со времен Потопа. Возможно, ему что-то известно о…
И он кивнул головой в сторону проблемы.
Оуэн смотрел на пылинки, танцующие в солнечных лучах, проникавших в нишу и проходивших сквозь черепа – в пустых глазницах будто снова засверкали глаза. Он почувствовал, как по коже бегут мурашки. Черные щели между пожелтевшими зубами насмехались над ним.
– Я все улажу, – пообещал он.
Лысый Джим вышел из дома, и Оуэн услышал, как он подзывает Роджера и Длинного Джима. Зазвучали голоса, захлопали двери, автомобили покатили по длинной аллее к главной дороге.
Оуэн подошел к тому месту, где Лысый Джим оставил молоток и принялся обрабатывать края бреши, отчаянно ругаясь при этом – стравливая пары.
Когда отверстие расширилось настолько, что через него можно было вытащить клетку, он запыхался. С трудом протиснулся в замкнутое пространство, зацепил согнутыми пальцами острые края металлической решетки, попытался поднять ее и вытащить в неровный пролом, упираясь ногами в нижнюю часть панели.
Остаток стены с грохотом рухнул, Оуэн упал лицом вперед в нишу, на клетку, и столкнул ее со стола.
Он весь оказался в нише, ударился лицом и грудью об острый край клетки. Из глаз посыпались искры. Черепа под ним весело стучали друг о друга как бильярдные шары.
Оуэн вскрикнул от страха и боли, затхлый запах прошлого века и несвежих тайн попал в его легкие. Придя в ярость, он вскочил, размахивая руками и ругаясь на чем свет стоит.
– Ну, как всегда, черт бы все побрал! – заорал он, вытаскивая клетку из пролома, и с грохотом швырнул ее на землю… Несколькими энергичными пинками он отпихнул отвратительный предмет к противоположной стене. Черепа внутри клетки переместились, и он увидел на полированной кости россыпь красных капелек.
По его лбу что-то стекало. Видимо, он порезался. Он прикоснулся ко лбу, увидел на пальцах ярко-алую кровь, и его старая фобия вновь ожила. Грудь сдавило, ноги стали как огромные переваренные макаронины.
Нужно было срочно выйти на воздух.
Оуэн сделал несколько неуверенных шагов к двери и потерял сознание.
Очнулся он уже в сумерках, от боли.
Осторожно ощупал предплечья, пошевелил ладонями, которые приняли на себя его вес при падении: кости целы, небольшие ссадины, но, к счастью, ни растяжений, ни переломов. Оуэн сел. Ступни и ноги были в полном порядке, однако лоб пульсировал от мучительной боли, и правая ключица тоже подавала сигналы бедствия. Осторожно прикоснувшись к виску, он нащупал запекшуюся ранку. Несколько раз глубоко вздохнул, со свистом втягивая воздух, и почувствовал, как его охватывает знакомый ужас, а вместе с ним отвращение к собственной слабости. Хлынул поток неприятных воспоминаний: о том, как младшая сестра Поппи защищала его в школе от хулиганов, узнавших, что Оуэн падает в обморок от любого пореза; о том, как он избегал конфликтов, прячась и прикидываясь больным; как превратился в циничного мелкого подлеца, научившегося передразнивать других и откалывавшего идиотские шутки, чтобы рассмешить приятелей; как подростком безжалостно издевался над Поппи, изводил ее, чтобы она стала такой же слабой, как он.
Обхватив голову руками, он негромко застонал, потому что воспоминания причиняли больше боли, чем ссадина. Наконец, отвернувшись от прошлого, он обратился к настоящему.
Комната тонула в глубокой тени, весь мир словно погрузился в сиреневую тишину. Птицы уже исполнили ежедневную песню прощания с солнцем.
Оуэн посмотрел на брешь в стене, черное пятно, из которого, казалось, в комнату льется тьма. Он не знал, что полагается чувствовать при сотрясении мозга, но готов был предположить, что именно это с ним и случилось. Эти два слова всегда производила на него неприятное впечатление, особенно когда их произносили по телевизору озабоченные доктора, светя карманным фонариком в глаза потерпевшим.
Опираясь на колено, он попытался плавно встать. Комната накренилась и расплылась, и он сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Клетка оставалась в тени, видно было только светлый отблеск на решетке.
Дитя города, Оуэн был не в ладах с пронзительной тишиной, наполняющей фермерский дом. Особенно по ночам. Но еще хуже были внезапные незнакомые звуки, вырывавшие его из тягостного полусна: тявканье лисы, писк летучих мышей, отправившихся на охоту; уханье сов, обменивавшихся новостями. А когда он выходил из дома, чтобы покурить, и его уже окутывал успокаивающий сигаретный дымок, в небе непременно возникали какие-нибудь темные силуэты. Или мелькали над самой землей. По мнению Оуэна, жизнь в деревне слишком неправильная и странная. Он жил отшельником в спальне на втором этажа, и большую часть времени проводил в наушниках, слушая музыку и подкасты, или глядя фильмы.
Все что угодно, чтобы нарушить жутковатую тишину.
Подойдя к клетке, он перетащил ее из темноты на освещенные луной квадраты, прочерченные тенью оконных переплетов. Спереди на клетке был крючок.
Оуэн откинул его, открыл дверцу и задумался, что делать дальше.
Он хотел прикоснуться к черепам, но его пальцы сами собой попытались спрятаться, сжавшись в кулак.
– Мужайся, – прошептал Оуэн и тут же рассердился на себя. Сколько раз он слышал этот призыв от отца.
Он заставил себя протянуть руку и достать из клетки один из черепов. Тот оказался прохладным и удивительно крепким на ощупь. Нижняя челюсть была примотана к черепу медной проволокой. Оуэн почему-то решил, что это Фейт. Оставив ее на широком подоконнике, он вынул из клетки ее брата.