Нил Гейман – Проклятие или дар (страница 18)

С такими травмами он должен был лежать в реанимации, но он стоял перед ней. Его губы растянулись – очевидно, это должно было означать улыбку. Увидев обычно скрытое от глаз движение мышц, в результате которого возникала эта улыбка, Ханна едва не захлопнула дверь.

– Привет, – проговорил он.

– Роб-Робин, – едва сумела выдавить она.

– Понимаю тебя, – он указал рукой на свое тело. На руках у него были хирургические перчатки лавандового цвета. Должно быть, его руки находились в таком же ужасном состоянии. Она попыталась забыть ласковые прикосновения этих пальцев. – Боюсь даже представить, на что я похож.

Ханну перекосило.

– Спасибо, что разрешила мне снова прийти, – продолжил он. – Не осудил бы тебя, если бы ты велела мне убираться.

Это было уж слишком. Ханна подумала, что Роб явно не в своем уме. Дверь по-прежнему оставалась на цепочке.

– Но что… – она осеклась, судорожно сглотнула, начала снова. – Роб, что ты с собой сделал?

– Что я сделал? Ничего, теперь я это знаю. Это твои слова, Ханна, заставили меня так поступить с собой.

– Ну, нет, – Она решительно тряхнула головой и начала закрывать дверь. – Моей вины тут нет.

– Конечно, нет! Я хочу сказать тебе совсем другое! Прошу тебя! – Она попыталась захлопнуть дверь, но он успел сунуть ногу в щель. Она все равно попыталась закрыть дверь, он скривился от боли, но промолчал.

– Я вызову полицию, – предупредила она.

– Ханна, – взмолился он, и тон, которым он произнес ее имя, обнажил его больше, чем отсутствующая кожа. – Ты была права! Ты имела полное право сказать мне то, что сказала! Когда ты ушла, я долго и строго рассматривал себя. И видел одно только уродство. В каждой родинке, в каждой поре кожи, в каждой морщинке. Я видел только их, они были повсюду, и я понял, что должен срезать их с себя, и сделал это. Я поступил так, потому что ты приказала мне! Я не мог остановиться. Я резал и резал, пока совсем не избавился от них. Прошу, ты должна понять. Ты должна увидеть!

– О, я прекрасно вижу, – сказала она. – И убери ногу. Иначе, черт побери…

– Нет! – Он навалился на дверь, порвал цепочку, переступил через порог и оказался в ее прихожей, наступая на нее, выставив вперед изуродованные руки в хирургических перчатках. Вскрикнув, она бросилась бежать, но даже в таком состоянии он оказался быстрее. Он догнал ее возле лестницы и обхватил руками. – Я не хочу причинять тебе боль, – проговорил он, прерывисто дыша ей в ухо. – Но не могу допустить, чтобы ты оставалась в неведении. Ты же сама это сделала, и в душе ты это знаешь. Ты заставила меня калечить себя. Только пойми меня правильно! – поспешил добавить он. – Ты поступила справедливо, но ты должна увидеть все это. Можешь бежать, можешь вызвать полицию, если тебе так хочется, но когда они приедут, меня уже давно здесь не будет, и ты ничего не узнаешь. Но ты можешь пойти со мной. Я прошу только час твоего времени. А потом ты меня больше никогда не увидишь. Клянусь.

Он отпустил ее.

Она побежала.

Но оказавшись в кухне, взявшись за ручку задней двери, остановилась, застыла на месте и обернулась. Роб не преследовал ее. Похоже было, что все силы он истратил на то, чтобы вломиться к ней и поймать ее. Теперь он стоял, привалившись к стене, дрожа от боли и хватая воздух ртом. Она могла запросто выскользнуть наружу и вызывать полицию, могла взять нож и выгнать его из своего дома. Ханна не сделала ни того, ни другого. Осторожно ступая, она вернулась к нему и произнесла:

– Всего один час.

Он кивнул так, будто у него не было больше сил говорить, и, пошатываясь, направился к выходу из дома. Она последовала за ним.

Роб привел ее в свою прежнюю квартиру. Они шли боковыми улочками и переулками, где было меньше народа – он прикрывал лицо неким подобием шарфа, – а потом какими-то задворками вышли к лестнице, которая вела к задней двери его дома. Она удивилась, увидев, что он все еще живет на старом месте. Она думала, что Роб, пораженный этим странным безумием, должен был стать бездомным, но вдруг сообразила, что ничего о нем не знает. Квартира вполне могла быть собственностью Роба, и ему не нужно было работать, чтобы платить за нее. Ведь работать в своем нынешнем состоянии он не мог.

Она подумала, что действительно не знает о нем ничего важного. Неужели она встречалась с ним лишь потому, что он был привлекательным и проявлял к ней внимание, и они хорошо получались вместе на снимках, которые нравились ее подругам и понравились бы родным? Неужели она была такой же неглубокой и поверхностной, как он?

Оказавшись внутри, она сразу поняла, что за домом он не следит. Она помнила чистые, изящно обставленные комнаты, а теперь квартира была завалена мусором, и воняло тут, как на свалке.

– Понимаешь, я просто не мог выбросить это, – пояснил он, ведя ее за собой по коридору, заваленному стопками старых газет. Какие-то мелкие твари шарахнулись в тень, напуганные их появлением. – Это значило бы изменить всему, что я узнал.

– И что же… что ты узнал? – спросила она, осторожно пробираясь вперед.

Он оглянулся, блеснув глазами, лишенными век.

– Я узнал, каким человеком я был, – ответил он и повел ее дальше. – Тщеславным и пустым. Я был занят только исключительно своей внешностью и не хотел видеть внутренне уродство. Ты заставила меня понять это, заметить в себе это уродство, чтобы я смог вырезать его из себя. Но как можно выбросить часть себя самого? Это было бы еще худшей изменой.

Они оказались в дверях ванной комнаты, последнего места, где она видела его прежним. Он в ужасе оттирал кожу, глядя на свое отражение в зеркале. В скудном свете, проникавшем сквозь испачканное темной краской окно, было видно, что хромированные краны потемнели, плитки пола заляпаны засохшей кровью, a фарфоровая раковина покрыта ржавым потеками. Зеркальный шкафчик был на месте… Наверное, это был единственный чистый предмет во всем доме. Он был тщательно вытерт.

Вокруг раковины и на полу валялись ржавые окровавленные инструменты, которыми он срезал с себя всю мерзость, на которую ее проклятие открыло ему глаза. A с крепления душа на самой обыкновенной вешалке висело нечто похожее, как ей сперва показалось, на рваный мешок для одежды… или на сброшенную оболочку чудовищного насекомого.

– Вот, – прошептал он, отворачиваясь, как будто даже смотреть на этот предмет было для него невыносимо. – Теперь видишь?

Она видела.

Перед ней был желтоватый, старательно склеенный, скрепленный обрезками ногтей мужской костюм из потемневших бугристых клочков кожи. Некоторые фрагменты можно было узнать, тем более, что почти все они находились на своем месте – вот веко, вот сосок, а вон там кожа, снятая с костяшек пальцев, – отвратительное сочетание лоскутов кожи в запекшейся почерневшей крови. Ханна в ужасе попятилась, зажимая руками рот.

– Я срезал с себя это уродство, однако мне пришлось собрать все воедино, чтобы увидеть себя таким, каким меня видела ты.

И она посмотрела на мышцы и сухожилия его лица, свидетельства физических мучений, которым он подверг себя в наказание за тщеславие – и вдруг поняла красоту его предложения, глубину благородства, которую открыли его страдания.

И когда он протянул к ней руки, она не отшатнулась, но сама пошла в его объятия и поцеловала. Роб чуть слышно охнул; на его теле не было кожи, и ее прикосновения причиняли боль, но он позволил ей провести руками по его мягкой плоти, бархатным мышцам, гладкой поверхности обнаженных костей.

– Прости меня, – проговорила она, с удивлением чувствуя слезы на своих щеках. – Прости, что заставила тебя сделать это с собой.

– Я не жалею. Просто… – он замолчал.

– Что – просто?

Слабый шепот, его дыхание на ее щеке:

– Это больно.

Прижавшись к Робу всем телом, она почувствовала исходящий от него жар. Но не жар болезни, хотя, видит бог, он давным-давно должен был умереть… Этот жар был ей знаком. Это была та самая ярость и боль, которую она метнула в него в тот день, когда шесть месяцев назад он опозорил и унизил ее. Этот жар до сих пор оставался в нем, поддерживая в нем жизнь и заставляя калечить себя. Роб привел ее сюда не только для того, чтобы показать, чем обернулось ее проклятие. Каждая измученная жилка в его теле жаждала освобождения. Не он был здесь чудовищем.

– Мне так жаль, – проговорила она, рыдая, извлекая из него и принимая в себя обратно этот огонь, помещая его в неторопливо пульсировавший махровый цветок позади пупка, где ему и надлежало быть. Роб вздохнул и обмяк в ее объятьях. Она взяла его на руки – потому что огонь дал ей силу, и потому что пришло время и пора было начинать учиться использовать эту силу для чего-то лучшего. Она поцеловала Роба на прощание, отнесла его тело в спальню, и оставила в темноте, обнаружив, что даже в темноте отчетливо видит его.

Здесь, у себя дома, он светился.

Джеймс Брогден

Фейт и Фред[19]

Они нашли черепа на третий день после начала ремонта. Оуэн ударил по стене из гипсокартона кувалдой, которую вручил ему подрядчик, Лысый Джим, со следующими словами:

– Круши, парень.

От слова «парень» Оуэн чуть не взвился, ему ведь было уже почти тридцать, однако рукоять видавшей виды кувалды в его руках, одетых в перчатки, доставила ему такое тактильное наслаждение, что это заставило забыть о гордости. Битва со стеной приносила глубокое удовлетворение: сильный замах, протестующий хруст дешевой панели под ударом неровной металлической головки и прокатывающаяся по рукам волна отдачи.