Нил Гейман – Пляска фэйри. Сказки сумеречного мира (страница 90)

На это должен быть правильный ответ, и те, кто послал за ней охотника, наверняка его знали. Но он – он даже не очень понимал, о чем она спрашивала, куда там отвечать. Да ничего не отвечать, дубина! Что, ожидал чего-нибудь вроде «Sí, sí[93], я пришла воровать ваше добро»? Они оба знали, зачем она здесь. Стоит ей только двинуться, и он активирует оружие.

– Мы храним, а не используем. Как же это сказать… – она быстро моргнула, три раза, и он подумал, что у ее племени это, наверное, как у нас посмотреть пустым взглядом в пространство, пытаясь что-то припомнить. – Защищать и охранять. Разве здесь, у вас, это не так? Смертные используют. Мы защищаем и охраняем. Они просят о помощи: послать им воду, чтобы выращивать пищу, здоровье и силу для детей. Они приносят табак, кукурузную муку, мед, чтобы отблагодарить нас. Мы чуем подарки и приходим. Разве люди здесь такого не делают?

Он попробовал себе представить, как campesinos[94] приманивают то светловолосое совершенство из Шато Мармон запахом кукурузной муки, и как оно потом наделяет их милостями. Испанское слово сразу же включает воспоминания, как Хизме – эндокринную систему. Последний приезд домой к abuela, когда ему было восемь… Бабуля была уже слишком слаба, чтобы вставать с постели больше, чем на несколько минут кряду. Она плакала, кричала на маму, твердила, что кому-то надо отнести tamales[95] к источнику. Грея воду ему для купания, мама сказала: «Вот видишь, как оно здесь? Когда кузены опять назовут тебя pocho[96], вспомни, что куда лучше быть американцем, чем таким вот суеверным campesino, как они».

Так он и вырос, вот с этими самыми мыслями, пока они не нашли его, не переделали и не послали работать на себя. В этой жаркой, сырой комнате он вдруг весь заледенел, и чтобы спрятать это, расхохотался.

– Добро пожаловать в Страну Свободных, chica[97]. Никаких пособий, никаких одолжений, никакого братания с низшими классами.

Ее глаза потемнели, словно в каждый упало по капле чернил. В нем снова взмыл ужас. «Надо было сразу ее пристрелить!» Но тут в них, глазах, приливом поднялись слезы, словно вода с растворенным углем, перелились через край и нарисовали темно-серые полосы на ее белых, скошенных щеках.

– Пожалуйста… это неправда – скажи, что неправда. Мне некуда пойти. Машины… пришли машины, громкие, зловонные, и вырвали деревья из земли, сломали горы и увезли их. Они высосали всю воду из нежных темных мест под землей. Воды везде стали ядовитые, я не знаю, как, но звери, которые их пьют, болеют. Я пыталась остаться у источника, но вода ушла, а машины пришли. Мне не было больше места…

– Здесь для тебя тоже нет места, – отрезал он, думая: «Ты же такая тощая, Jesucristo[98], ты могла бы жить в чулане для швабр; должно же быть какое-то место, куда тебя можно засунуть».

Она яростно затрясла головой, пальцами размазывая серые слезы по щекам.

– Здесь есть места, куда не ходят машины – я знаю. Весь Народ здесь – inmigrantes[99] из холодных земель, они должны знать, каково это. Они поймут, они разрешат нам помочь им – помочь сохранить эту землю.

Даже здесь уже появились пустоты… сказала блондинка у бассейна. Но эта малышка – всего одна? Неужели от нее всем будет плохо?

Нет, так не пойдет. Каждая из целей – всего одна, а вместе их – сотни.

– Они хранят ее – от всех вас, чтобы вы не выпили ее, не сожрали, как саранча.

Она замерла, как в стоп-кадре.

– Смертные используют. Народ хранит и защищает. Они же сами это знают!

Да что она такое говорит?

– Речь о силе. Не знаю, о какой именно, но она в земле. И она иссякает.

– Магия течет сквозь Народ, как вода сквозь пальцы. Мы не копим ее, не запасаем, не прячем, не запираем. Если попробовать, она иссякнет, да. Кто наговорил тебе этой лжи?

– Они. Такие, как ты.

– Много ты видел таких, как я, – произнесла белокурая красавица голосом, из-за которого все сказанное сразу же обращалось в мудрость и истину.

Она не двинулась с места, но как-то вдруг оказалась ближе к нему. Глаза стали шире, волосы зашевелились, как сухая трава на ветру. Но ветра не было. Ему отчаянно захотелось попятиться, убежать.

Он вспомнил ту ночь в бабушкином доме, после ссоры насчет tamales. Он лежал на полу, завернутый в одеяла, и не мог спать, потому что они все звенели у него в голове: сердитые голоса, abuela плачет, mamá гремит после ужина посудой, и движения у нее такие резкие, жесткие. «На тебя никто не злится», – попробовал он сказать сам себе, но его все равно мутило от страха. Вот потому-то он и не спал, когда в окно на другом конце комнаты постучали: тук-тук-тук. В стекло, купленное на деньги, которые мама посылала домой. И тогда он поднял голову и посмотрел.

Наутро он сказал маме, что ему приснился кошмар. Так он с тех пор и остался у него в памяти – как кошмар, дурной сон. И ненависть к маленькому домику, который он никогда больше не видел.

Зато сейчас охотник вспомнил все. Той ночью он видел дьявола, который пришел, чтобы забрать его маму и бабушку себе – за грех гнева. Он тогда задушил крик прямо в горле, потому что если он закричит, мама с бабушкой проснутся, прибегут, и тогда дьявол их увидит. А вот если он его заберет вместо них, они будут спасены.

А увидел он – до того как закрыть глаза и ждать смерти – белое лицо с высоким плоским лбом, серыми дисками глаз и безгубым ртом, и тонкие белые пальцы, прижатые к стеклу. Это была она – или кто-то из ее племени: пришла от источника в поисках приношений.

– Это неправда, – прошипела она, подаваясь вперед. – Никто из наших не скажет, что мы пожираем и уничтожаем. Это ложь смертных – чтобы нас боялись, чтобы прогнать нас прочь!

Он и правда боялся ее. Нет, он легко мог бы переломать эти тоненькие, как ёршики для трубок, ручки, но это не спасло бы его от ее гнева, который и так уже закипал в комнате, как пыльная буря, способная соскоблить краску с машины.

Она должна, просто обязана ошибаться. Если нет, то три года… целых три года у него не было выбора. Или все-таки был? Сотни созданий, которые могли бы – должны были! – жить вечно… если бы не он.

– Свои… ваши же хотят, чтобы вы держались подальше, – чуть ли не выплюнул он. – Ты все еще не понимаешь, правда? Они послали меня убить тебя.

Он думал, что она уже давно не шевелится, но теперь она просто превратилась в утес из белого камня. Он не мог отвести взгляда от ее широченных, во все лицо глаз. Потом где-то под ними раскрылся рот и из него вышел звук, сначала совсем тихий, так что он даже не сразу узнал смех.

– Так ты прогонишь нас или убьешь? Ты опоздал. Ягуары уже перешли через Рио Гранде на север. Дикая магия теперь здесь. Мы восстановим равновесие, несмотря на ваших глупых inmigrantes. И когда все мы снова войдем в силу, они поймут, как слабы в одиночестве.

Тут она задвигалась. Он подумал, что она просто встает, одним длинным, гладким движением, но голова ее все поднималась и поднималась, руки съежились и пропали, ноги изогнулись, свернулись кольцом. Он глядел в ее новое лицо, более длинное, плоское, заостренное – змеиное. Развевающиеся волосы превратились в куст тонких, как волосок, игл, а из него поднялась пара белых рогов о многих отростках.

Их концы царапнули потолок над головой. Облако крошечных железных иголок заполнило воздух между ними. «Когда я успел выстрелить?» – подумал он.

Но она уже была у него за спиной. Грудь опоясало тяжестью. Он опустил голову и увидел ее кожу: серебристо-белые чешуйки сверкали в проникающем с улицы свете. Тяжесть сжала ребра, легкие; она обвилась вкруг него, давя, раздавливая, сокрушая.

Хизме узнает, когда он перестанет дышать. То есть, когда уже будет слишком поздно. Комната вся сияла маленькими звездочками. Она была так сильна, что нет смысла бороться; даже крикнуть не выйдет, потому что дышать нечем. А ему так хотелось закричать.

Потом комната стала черной и очень, очень далекой. Безгубый рот мазнул ему по лбу и голос прошептал:

– Duermes, hijo, y despiertas a un mundo mas mejór[100].

Следующий мир, говорят, лучше этого. Он надеялся, что это и вправду так. Он надеялся, что идет именно туда.

Он лежал с закрытыми глазами и производил инвентаризацию. Ребра болели, но лежал он на чем-то мягком. Раз болит, значит, еще не умер. Мягкое – стало быть, он уже не валяется на полу в том мокром офисе в ювелирном квартале в ожидании помощи.

Он прислушался: имена… Нет, ничего. У себя в голове он был совершенно один.

Дальше он открыл глаза. Свет был низкий, зеленоватый и какой-то подводный. И шел со всех сторон сразу. Выходит, он снова у них в руках.

В ногах того, на чем он там лежал, молодой парень поднял глаза от листа бумаги. Волосы каштановые, круглые хипстерские очки в черепаховой оправе, оксфордская, снизу доверху застегнутая рубашка, дальше кашемировый свитер, дальше чрезвычайно успокоительный белый халат. На секунду ему даже показалось, что он ошибся, и это больница, а перед ним – врач.

– Привет, – сказал парень. – Как мы себя чувствуем?

«Ну, давайте уже, легкие, дышать кто будет?»

– Паршиво, – голос звучал так, будто горло ему набили грязью.

Белый втянул воздух между зубов – звук, означающий симпатию.

– Да уж, видать, ты крупненького словил.

Просто необычайно человекообразный субъект, в том смысле, что практически совершенно обычный. Только линзы в очках совсем не искажали глаз, потому что им, ясное дело, никакие диоптрии не нужны. В жизни не видел, чтобы кто-то из них так старался сойти за нормального. Есть какая-то причина, что он сейчас здесь? Они что, пытаются усыпить бдительность, заставить его расслабиться?