Нил Гейман – Пляска фэйри. Сказки сумеречного мира (страница 52)

Поначалу меня так и воротило от человеческой вони, но в конце концов я притерпелся. Как-то раз, морозным вечером, предвещавшим скорую зиму, Золотой отправил меня изучать, как ведут себя по ночам олени. Я же снова побежал к «Перу», забрался в кусты у ограды и увидал одну из трактирных кошек – беременную и голодную. Я принес ей свежеубитую крысу.

– Как мне подобраться поближе к лошадям? – спросил я шепотом, присев рядом на корточках.

– Пока от тебя воняет фэйри – никак, – ответила кошка.

– А что не так с моим запахом?

– Все мы знаем, что от вашего племени добра не жди, – сказала кошка. Крысу она уже почти доела и начала отодвигаться от меня бочком.

– Я не причиню вам зла. И им – тоже.

Кошка прижала уши.

– Слишком уж часто неосторожные животные пропадают за волшебными вратами. И больше уже не возвращаются.

Я обхватил руками свои колени в зеленых чулках и крепко задумался. Действительно, я встречал разных животных под землей – кошек, собак и даже выводок лисиц, обитавший в одном из карманов медленного времени, где жила моя тетка. А у королевы была конюшня с лошадьми, но ее защищали такие сильные заклятия, что мне ни разу даже близко не удалось подобраться. Всякий раз меня отбрасывало прочь: я приходил в себя на какой-нибудь дальней окраине подземной страны и совершенно не помнил, как там очутился.

– Я просто хочу поговорить с ними. Я не собираюсь их красть.

– А я прекрасно знаю, чего стоит слово фэйри, – возразила кошка.

Может, она и права. Может, мне надо просто обзавестись собственной лошадью – и уж тогда-то я смогу говорить с ней, сколько пожелаю.

– Как ты думаешь, не найдется ли среди них такой, которая предпочла бы сменить хозяина? – спросил я кошку. – Сомневаюсь, что люди так уж добры к ним. Люди бьют их палками и вожжами. Люди заставляют их работать, даже когда лошадь уже слишком старая и усталая. Неужели не найдется ни одной лошади, которая согласилась бы уйти со мной?

– Может, и найдется, – сказала кошка. – Я вообще-то с лошадьми не разговариваю. Слишком уж многое они позволяют человеку. Пойди к ним сам и спроси. Но сначала подыщи себе другой запах, безопасный. А не то петух закукарекает, собаки залают и даже мыши запищат на тебя, как только учуют. Спасибо за крысу.

И кошка ускользнула во тьму.

Безопасный запах? Золотой уже научил меня двум превращениям: в сову и в волка. Где-то в глубинах бездонного колодца нашей истории таились союзы с животными, в которые мы вступали, чтобы обрести особые силы. Так что в жилах у большинства из нас течет толика звериной или птичьей крови, хотя многие и пытаются это отрицать и почти никто не учится с этим работать. На своей ступени обучения я умел превращаться только в тех животных, которые были в числе моих кровных предков, а из них только двое покамест оставили достаточно ясный след, чтобы я смог изучить их.

Я углубился обратно в лес на пол-лиги, отыскал удобное местечко на дереве и вызвал из себя сову. Вместе со мной и сама ночь сменила облик, преобразившись в океан огней и теней. Все звуки и образы стали ярче, насыщенней, резче. Непроглядной тьмы не осталось; небо сверкало искрами света, и я видел всё совершенно ясно, хотя перестал различать цвета. Я расправил бесшумные крылья, взлетел и поплыл по воздуху, приглядываясь и прислушиваясь: не пробежит ли кто внизу, между деревьями, не запищит ли в траве добыча? После превращения всегда очень хотелось есть.

Подкрепившись парой лесных мышей и полевкой, я вернулся к трактиру. Пахло ли от меня фэйри и теперь, в совином обличье? Я не понимал.

Я принялся просеивать запахи. Чувства, которые они у меня вызывали, тоже стали другими: многое теперь пахло гораздо привлекательнее, чем прежде, а кое-что из того, что раньше казалось приятным на нюх, стало вызывать отвращение. От конюшни пахло приятно, потому что там водились мыши, крысы, а, может быть, и птенцы.

Я влетел в открытую дверь сеновала. Шуршание мышей в соломе привело меня в настоящий восторг, но не помешало чутко прислушиваться к человеческим и лошадиным звукам и запахам и к бренчанью упряжи, развешанной этажом ниже. Я устроился на одной из балок, откуда можно было заглянуть прямо в стойла. Подо мной стояли лошади. Лошади! Теплые, огромные, источавшие запах сена и пота – и свой собственный дикий аромат: так пахнет не выделанная кожа, а живое существо, способное бегать. Была ли и во мне лошадь? Этого я не узнаю, пока не поговорю с ними, пока не почувствую, насколько глубоко откликается их язык. Из клюва моего невольно вырвалось громкое «У-ух!» – я подобрался к лошадям так близко, как никогда, и был просто счастлив. Кто-то из парней, возившихся на конюшне, задрал голову.

– Сова, – сообщил он остальным.

– Птица смерти! Гони ее отсюда! – закричал другой.

Вдвоем они забрались на сеновал, достали из карманов по пригоршне камней и принялись швырять их в меня с криками:

– Убирайся с нашей конюшни! Хочешь напророчить кому-то смерть – лети к другим!

И я полетел прочь. Было больно – там, куда попали камни. Я разыскал свое дерево и уселся на ветку. Итак, сове никто не обрадовался – пусть они и не признали в ней фэйри. Но волку бы обрадовались еще того меньше. Собаки, эти испорченные волки, живущие с людьми, ненавидят своих диких родичей, а люди волков просто боятся. Когда я только научился превращаться в волка, я, бывало, шутил шутки над путниками, устроившими в лесу привал: пробирался к ним в лагерь и пугал до полусмерти, так что люди разбегались, побросав свои костры, лошадей и пожитки. Но Золотой узнал о моих проделках и велел прекратить. Сказал, что из-за этого могут пострадать другие волки.

К тому же, лошади тоже волков терпеть не могли. Они меня к себе не подпускали, даже когда люди убегали, бросив их на произвол судьбы.

Забравшись обратно в шкуру фэйри, я спрыгнул с ветки и сотворил поисковые чары, которые привели меня к месту ночевки оленей. Остаток ночи я наблюдал за ними с дерева. Беспокоил ли оленей мой запах? Ничуть. Под утро я слез на землю и подошел к ним. Они не испугались: никто не побежал и никто не попытался отогнать меня прочь. Самый молодой даже не стал увертываться от моей руки.

Хенна, моя сестра и подруга, любила оленей, хотя и не могла принимать их обличье. Дар ее заключался в другом: она ткала новые вещи – почти что из ничего.

Я поговорил с этими оленями, но так и не понял, почему Хенне они нравятся. Слишком уж густо их суть была замешана на страхе: они знали, что многие другие видят в них только пищу. Ну и что за удовольствие быть существом, которому вечно приходится спасаться бегством?

Когда рассвело, я направился домой, недоумевая, зачем Золотой заставляет меня изучать таких животных, как эти.

Ответ оказался прост: Золотой хотел, чтобы я изучил всё и вся. Он налил мне малинового чаю с амброзией – сладкого, терпкого и бодрящего, и мы сели у пылавшего в очаге зеленого огня, над которым свисали с потолка связки трав верхней земли.

– У тебя впереди много времени, Сова, – сказал Золотой. – Века и века. Любое знание, которое ты усвоишь сегодня, может сослужить тебе в будущем добрую службу. Никогда заранее не знаешь. Да, мы живем в мирное время, но представь, что на нас нападут враги или вспыхнет восстание. Такое случается. И на этот случай тебе надо знать не только тактику волка и совы, но и тактику оленя… и тактику крота, и муравья, и улитки. Ты не знаешь, на что способен враг; ты не можешь предугадать, что тебе пригодится. Поэтому учись всему.

После чая и беседы я пошел домой, к матери, – в дом, над которым раскинулось наше подземное небо, не подвластное погоде и не отделяющее день от дня с такой непреложностью, как небо верхнего мира.

Как же мне подобраться к лошадям? Мышь или крыса сумела бы подойти близко, но на нее могут наступить. Куры тоже спокойно к ним подходят, но курицу запросто может схватить и зажарить себе на ужин какой-нибудь человек. Даже если б я мог превратиться в крысу, мышь или курицу (а я не мог!), все равно не хотелось становиться кем-то, на кого все охотятся.

Раньше я уже пытался освоить превращение в кошку, но так и не обнаружил в себе кошачьего наследия. Может, когда-нибудь я научусь преображаться и в таких животных, от которых не унаследовал ничего, но для этого надо подрасти, набраться знаний, мудрости и опыта. Может быть, лет через сто… Но я-то хотел лошадей прямо сейчас!

Я лежал на своей шелковой перине, вдыхал запахи трав из верхнего мира (Золотой поделился со мной своими запасами, чтобы я положил немного под подушку, – сказал, они обостряют ум) и думал. Какое животное может подойти к лошадям, не вызывая лишних вопросов?

Человек.

И человек у меня в родословной имелся, хотя всю свою недолгую жизнь я старался об этом забыть. Человек оставил в моей крови такой ясный след, что можно было не сомневаться: превращение пройдет легко и гладко.

При условии, что я это приму…

Я свернулся калачиком на перине и прижал к груди покрывало, сотканное из тончайшей паутины. Я так долго отказывался на это смотреть… Я заглянул в себя и увидел ту нить своей сущности, которую получил от отца. Она лежала вдоль позвоночника и поначалу показалась мне серой. Но потом я присмотрелся и увидел, как странно она мерцает и переливается всеми красками. Ничего похожего я у людей не видел.