Нил Гейман – Пляска фэйри. Сказки сумеречного мира (страница 51)
Робби кивнул и перевел дух.
– А ты видишь это в нем? – спросила меня фея.
– Иногда мне кажется, что я больше ничего и не вижу, – созналась я, словно плавая в каком-то алом тумане.
Робби был для меня сама красота и тепло, и волненье в крови, и я больше ничего на свете не хотела, кроме как ощущать в нем это солнце.
– Вот это ты и можешь отдать, – сказал Лён. – А еще ты должна дать ему свою правду.
Робби поднял черную бровь.
– Он это о чем?
Я заколебалась. Этот разговор не из тех, какие хочется вести при свидетелях, но особого выбора феи мне не оставили.
– Есть причина, что я от тебя отшатнулась, – объяснила я Робби. – Я еще никогда ни с кем не была.
– Но Мора…
– Врет. Я сама дала ей распускать эти слухи, – поспешно добавила я. – Тот парень из колледжа в Сан-Диего… мы с ним играли с мини-гольф. Очень крутое свидание.
– Что, правда? – в уголке его рта затеплилась улыбка.
Я кивнула.
– Прости, я соврала. И прости, что ничего не знаю о сексе. И да, я тебя хочу, но не уверена, что…
Лён и Лили взмыли в воздух. Лён ехал верхом на багряном листе, а Лили – на золотом. Мы умолкли и только смотрели, как они описывают круги по комнате – такие изящные, совершенные создания.
– Сезоны сменяют друг друга, – напомнил нам Лён, и от его голоса в комнате пахнуло эвкалиптом. – Листья опадают, как им и должно, в свой срок.
– С незапамятных времен, – подхватила Лили, и они устремились к окну. – Все это – дар. Примите его с почтением.
Мы смотрели им вслед, пока они не скрылись с глаз. Потом Робби подошел и взял мое лицо в ладони.
– Все хорошо, – сказал он. – Мы не станем торопиться. Или вообще не станем. Или…
– Я знаю, – ответила я.
И я действительно знала.
Посвящается Даниэль Рид Лорд, которая умела звать фэйри.
Когда Эллен Стейбер было восемь, тетя Долли подарила ей «Золотую книгу волшебных сказок», переведенную с французского Мари Понсо и с иллюстрациями Адриенны Сегюр. Это были чары, которые так больше никогда и не развеялись. С тех самых пор Эллен влюблена в сказки, мифы и фольклор. На сегодняшний день она уже опубликовала более тридцати пяти книжек для детей и подростков, и большинство из них черпает вдохновение из мифов и мира сверхъестественного. Ее короткие произведения появлялись во многих сборниках взрослых сказок от Датлоу и Виндлинг (например, в
Больше информации об Эллен Стейбер вы найдете на ее сайте www.ellensteiber.com.
Вскоре после того, как Эллен и Терри попросили меня написать рассказ для этой книжки, я отправилась в гости к моим сестрам в Беркли (штат Калифорния) и обнаружила, что все три моих племянницы без ума от фей. Шестилетняя Саманта обожала книги Сисели Мэри Баркер, а еще у нее была маленькая кукла, Цветочная Фея, которую она носила с собой везде. Трехлетняя Мари взяла моду носить пару прозрачных крылышек, а четырехлетняя Даниэль по секрету призналась мне, что они с подругой (которая куда симпатичнее Хилари) звали фей, живущих на дубе у нее за окном (при этом непременно надо было орать во все горло), и тогда к Даниэль прилетали девочки-феи, а к подруге – мальчики. И да, они пахли. Это было идеальное начало рассказа, я тут же это поняла. Мои глубокие благодарности моим сестрам, их мужьям и дочкам за то, что разрешили мне позаимствовать и адаптировать столько деталей из их частной жизни.
Что до основной темы этой истории… фэйри всегда были связаны с тем, что запретно. Может быть, именно поэтому во многих легендах и балладах о них присутствует элемент искушения, соблазна. Фэйри – не только трикстеры и похитители маленьких детей. Они – это эрос. И когда я увидела, что моя Черри заблудилась между страхом перед собственной сексуальностью и ощущением ее силы и магии, я подумала, что было бы интересно призвать фэйри и посмотреть, что они могут ей сказать по этому поводу.
До самой сути
Пятнадцать лет я отрицал это, но теперь, наконец, признаю: я, Сова из рода Имбирной, – наполовину человек и куда в большей степени сын своего отца, чем я думал.
В моем поколении фэйри человеческая половина есть у каждого. У всех нас – один отец, и он – человек. И мы никогда об этом не говорим.
Племя фэйри уже вымирало, когда пришел наш отец – заколдованный посланник нашего мертвого короля. Целых три сотни лет до того в подземной стране не видали детей, кроме рожденных от человеческих женщин. Но от отцов им доставались лишь жалкие крохи дара. Наверху, среди людей, где полукровки обычно и оставались, этого хватало с лихвой; но с теми немногими, кто приходил в наши земли, обходились как с низшими существами – слугами, а то и рабами.
Среди фэйри у меня не было других ровесников, кроме единокровных братьев и сестер. Отцовская доля крови ни в одном из нас не бросалась в глаза. Все мы были прекрасны и искусны – точь-в-точь настоящие фэйри: ни человечьего смрада, ни человечьих изъянов в лице и теле. Обликом почти все мы удались в матерей, между собою были несхожи, а силой дара не уступали чистокровным. Фэйри признали нас как новое поколение.
Как и все, я полагал, что полукровки, родившиеся наверху, не стоят даже того, чтобы взглянуть на них дважды. Замечал только, что они другие. Низшие. От них странно пахло, да и внешне они, большей частью, были далеки от совершенства. Годились разве что для кухни, для стирки, для грязной работы. Годились – так и быть! – для того, чтобы сновать между нами незаметно и неслышно, как тени.
Когда я был маленький, мать часто пела над колыбелью о том, каким был мой отец. Она любила его. Она его так и не забыла. Она жалела, что он никогда не вернется. Я принимал это все за человечьи сказки из тех, какими пугают детей, и не верил ни единому слову. Другим детям, с которыми я играл, матери ничего подобного не пели.
Мое поколение учили так же, как и всех, кто рождался до нас: заниматься тем, что нам интересно; развивать свои дары; выбирать себе учителей самим.
Мать обучила меня основам магии и искусства выживания, но моим любимым наставником стал Золотой, ведавший языки и обличья зверей и птиц.
Мать не обрадовалась, когда узнала, какой я для себя выбрал путь: учиться менять обличья означало признать наше родство с низшими существами, и те из нас, кто был особо подвержен предрассудкам, презирали это искусство. Однако отговаривать меня она не стала. Она поняла, что в этом и состоит мой дар.
Мы с Золотым поднимались вверх по тоннелям и выходили через врата в верхний мир – туда, где небо меняет цвет, отчего воздух становится то холоднее, то жарче, а вода не только течет ручьями и реками, но подчас и льется с небес. Мы бродили по пустошам, лесам и болотам, встречались с обитателями звериного царства и пытались убедить их сделать то одно, то другое. Золотой лучше всего умел говорить с волками и лисами. Мне же легче давался птичий язык. Золотой научил меня многим низшим наречиям, а языку кошек научился вместе со мной (хотя кошки, что большие, что маленькие, все равно нечасто до нас снисходили, даже когда мы начали говорить без акцента).
Больше всего на свете я мечтал говорить с лошадьми.
Я хотел стать конем или хотя бы обзавестись собственной лошадью. Я знал, что с людьми они связаны особыми узами – не так, как другие животные. Они ведь такие большие и сильные – и все же позволяют людям использовать их и ездить на них верхом! Я хотел познакомиться с какой-нибудь лошадью, узнать ее поближе и прокатиться на ней. Я хотел понять, почему они соглашаются служить тем, кого без труда могли бы затоптать насмерть.
На мое несчастье, лошади жили с людьми. Золотой говорил, что по другую сторону мира, в местах, где много песка, дикие лошади бегают сами по себе на воле. Но в ту часть света из нашей подземной страны не вели ни одни врата.
Будь его воля, Золотой не дал бы мне и шагу ступить в населенные земли, но лошади не шли у меня из головы. Выходя наверх, я так и рвался к проезжей дороге, ведущей к городу через лес. На тракте всегда было людно. Из окрестных деревень лошади тащили на рынок телеги, груженные фруктами, мукой и овощами. Проезжали гонцы, проходили конные отряды. Шли караваны под охраной верховой стражи; сами путешественники тоже ехали верхом или вели коней в поводу. Торговцы и ремесленники правили крытыми фургонами – кто направлялся в город, кто из города.
Я прислушивался ко всем – и к маленьким пастушьим собачкам, которые бегали кругами и покусывали за бока овец и коз, не давая разбежаться стаду; и к коровам, жевавшим жвачку; и к кошкам проезжих лудильщиков, и даже к людям, но больше всего – к лошадям. Их рассказы о странствиях, о траве и воде, о сражениях, скачках и всадниках я понимал лишь наполовину. Но голоса у них были тихие и чудесные.
Золотой не одобрял моего интереса к лошадям. Слишком уж тесно они были связаны со всем человеческим. Приходилось тайком выкраивать для этого час-другой, когда он давал мне совсем другие задания. Чаще всего я отправлялся в трактир «Перо», что стоял в одном дне пути от города (если ехать верхом), и наблюдал там за человеческими мальчишками на конюшне. Они меняли и чинили удила и вожжи, седлали и расседлывали лошадей, скребли их и чесали, кормили и поили, вынимали камешки и засохшую грязь из копыт. Когда становилось слишком грязно, они стелили на пол солому и чистили стойла. И ночевали они тут же, с лошадьми, – на сеновале над конюшней.