Нил Гейман – Папа сожрал меня, мать извела меня (страница 49)

— Джеффри Энглз, переводчик сказки на английский. Пер. с англ. М. Н.

Майкл Мехиа

КОЙОТ ВЕЗЕТ НАС ДОМОЙ

Мексика. «Сказки из Халиско» Хауарда Тру Уилера

Близняшки, упакованные под запасное колесо, рассказывают нам про небольшой квадратный jardin где-то в своясях Халиско — с аккуратно подстриженными лаврами и чугунной эстрадой, где однажды стоял и чесал себе яйца Порфирио Диас. Где пердел Панчо Вилья. Где харкал Ласаро Карденас. Где ковырялся в зубах Бисенте Фокс. О том самом месте, где все ссал и ссал Субкоманданте Маркос — яйцастый черный чиуауа Tia Хилы — и никак выссаться не мог, а потом полез сношать крошку Нативидад, у которой даже подгузника не было. Сбежался народ. Деток-гибридов последний раз-то перед самой войной видали — это еще Хуан-эль-Осо был, чью мамашу увез в Акапулько цирковой медведь из Леона.

Близняшки ждали на обочине, по их утверждению, смотрели, как окровавленного мученика мимо несут, и тут из кантины вышел наконец Койот. Серебряный скорпион у него на пряжке ремня щелкал клешнями, и под эту музыку плясали семь слепых сестер.

— Ты нас заберешь? — спросили близняшки.

Койот втянул носом воздух и примерился к луне, расставив большой и указательный пальцы. Полна больше, чем наполовину, и близняшки странную штуку притащили. Но Койота это не заботило. Он перевел их через мост, провел по парку к арройо, где мы все спали в «нове» — среди пятнистых цапель, искореженной бытовой техники, покрышек, мариконов и пользованных презеров. По телевизору стенала женщина.

— Двиньтесь-ка, малютки, — прошептал Койот. — Места мало, periquitos.

В этой истории некоторые листики падают нипочему. И до сих пор нам слышно, как играет оркестр — близняшки так и говорили: трубы и кларнеты спиралями взмывают вверх, как сбрендившие шутихи, и взрываются розовыми искрами над головами толпы. Все это случилось во времена воздушных шариков и райков с марионетками, говорят. Это двигатель машины — или туба? Коробка передач — или малый барабан? Пыль и камень становятся асфальтом. На голубом рассвете возникает пустыня. Какие-то камни, нопаль с красными цветами, изможденная лошадь, козел.

Да ничего, говорим мы. Уже хоть какое-то начало. В него можно и поверить. Éste era и нас тут нет.

Наутро мы видим: какие-то пацаны швыряются камнями в голову женщины у обочины. Мы подъезжаем ближе, и они сматываются на великах.

— Я с мужчиной познакомилась на дискотеке, — сообщает нам голова. Голова этой женщины рассказывает нам, что человек тот был сыном богатого mestizo, она танцевала с ним полечку и потеряла одну сношенную уарачу. А он потом ее вычислил, натянул ей на ногу пластмассовый тапок, который где-то подобрал, чуть пальцы не сплющил — и объявил, что женится на ней. Той же ночью запузырил ей вовнутрь близняшек, а когда они родились, ее сводные сестрицы продали их каким-то голубоглазым гринго из Нью-Хейвена. Муж ей отомстил — закопал тут по самую шею.

— Сучки эти небось шампань сейчас глушат в Поланко! Но они за мной вернутся, — говорит она. — Вернутся мои малютки, мои беленькие деточки.

Чей-то камень, должно быть, что-то у нее в голове сбил с места. Мы кидаем еще, пока Койот трусит чуть дальше по дороге задрать лапу на том месте, где женщина похоронила беса, заловив его в бутылку.

— Mis gringitas! — кричит голова. — Денег захватите!

Бах!

Мы слышим, как родители наши тащат длинные мешки по полям широколиственной горькой зелени, нам не ведомой. Они работают в саду мелких сучковатых и шишковатых деревец, где ребятню растят при помощи пчел. Наши родители сощипывают их, тяжеленьких, с ветвей, срывают со стройных зеленых стебельков и закладывают за долговые расписки, которые означают еду и кабельное телевидение. Трактора заводятся и увозят их в Чикаго. Родители наши работают на фабрике — на конвейере собирают малюсеньких розовых младенцев, покрытых перышками. Они ждут нас, эти наши родители, с каменными лицами. Выкладывают нам шортики и маечки на твердой койке, наши родители. Это наша рабочая одежда.

Койот говорит: В Аризоне нашли каких-то чертей, в пустыне, забились среди раздувшихся трупов тех mojados из Гватемалы, Никарагуа и Мексики. Тоже работу искали. Им теперь, знаете, тоже нелегко.

Койот говорит: Те ребята — Коррин Корран, Тирин Тиран, Оин Оян, Педин Педан, Комин Коман… их заперли в вагоне-зерновозе в Матаморосе. И в Айове они на сортировке застряли на четыре месяца. Когда нашли, осталось от них мало что.

Койот будто старается поймать нас в ловушку своими историями. Послушать его — так он будто словарь читает.

— Верить никому нельзя, — говорит он. Терпеть не можем его нефритовую ныряльную маску, она хмурится, ее глаза-ракушки просто душу вынают. Если долго в них смотреть, тяжелеешь. Стареешь. Поэтому пусть себе говорит, мы не слушаем — и уж совершенно точно не сидим спокойно. Смотрим, как слова его кувыркаются из открытых окон, оборачиваются стервятниками на дороге — слетелись, клюют чей-то трупик.

— Что ты сказал, Койот? — спрашиваем мы. — Что это было? Что? — пока он не свирепеет, не жмет сильней на газ, и «нова» взбрыкивает и идет юзом. Да и волосы у него в ушах.

У мальчишки в подголовнике сестренка вырезана из коралла, а у железной девочки под задним сиденьем — подарок старику от трех сикушек-блондинок, они в Хуаресе в лотерею выиграли.

Койот велел нам ждать в «нове», но мы проголодались. В окно домика мы видели Гуамучильскую Ведьму — ее сиськи плюхались друг о друга, как два влажных сыра, Койот вцепился зубами в ее обвислую холку, а его костлявый розовый поршень ходил туда-сюда у нее в косматом крупе. Мы однажды облили водой ебущихся собак. Девчонка из Тисапана убила их домашнюю свинью — сунула ей в жопу зажженную свечку. Когда мы переходили автотрассу, кэмпер, ехавший на юг, раскатал в бумагу Пилар, Карлоса и Мигеля. Их сдуло куда-то в Сьерра-Мадрес. Adiós, muchachitos!

Мы были на кладбище, ноги ставили аккуратно. Когда мертвые говорят, там ходишь, как сквозь паутину.

— Кто там? — все время спрашивали они, но мы не могли вспомнить свои имена. Кругом везде собаками насрано.

— Не женись на болтливой, — сказал один.

— Не держи в доме палок просто так, — сказал другой.

— Не давай приюта сиротам, — крикнул третий. Мы все это записали веточками на песке, будто на той стороне нам такое не понадобится.

Под деревом мы нашли elotero — он сидел и доедал свои последние початки.

— Но мы же есть хотим, — сказали мы.

— Не нойте, — ответил торговец кукурузой и погрозил нам зонтиком. Каждому досталось по ядрышку — кроме Хулио, который получил шиш с маслом. Тут-то мы и заметили, что элотеро — труп.

— Меня кто-то зарезал. — Он как бы извинялся.

— Ничего я не резал! — возразил чей-то голос.

У него доброе лицо было, у этого торговца, и он перевел нас через горку к куче старых серебряных монет, а на них сверху — какашка. На камне сидел грустного вида бес — все разглаживал и выпрямлял три волосинки.

— Дьяблито, это твое? — спросили мы, показав на какашку — ну или на серебро, смотря как поглядеть. Он дал нам три попытки.

Койот гадит на заправке «Пемекса», а мы возле арройо находим пустую арахисовую скорлупку и тело принцессы. В землю вогнаны громадные архитектурные формы, все изрезанные картинками: ягуары и лягушки, ящерицы и пламя. Там трухлявые палицы и острые камни, как у маленьких воинов. Там пернатые маски с толстыми губами и пустыми глазами, что смотрят на солнце, а также картинки клыкастых тварей, которых мы не знаем. Которых мы и не хотим знать. Похоже на кэмпер, что мы видели под Текуалой: он перевернулся в канаву и горел, а все эти чертовы чичимеки плясали вокруг, и след обломков — ди-ви-ди, нижнего белья, купальных костюмов — тянулся по дороге с полмили драным опереньем кецаля.

— Мне страшно, Койот, — сказали мы. Он щелкает по нам хвостом.

Мертвая принцесса — как бумага. По краям загибается и бурая. Кто-то всю ее разрисовал картинками — она теперь как карта, как путешествие домой. Мы не умеем ее прочесть.

— Помоги мне, Койот, — говорим мы и показываем, но он нас уводит обратно к «нове» и потом целый час не говорит ни слова.

Но все равно мы не уверены, где или когда возникло это представление о наших родителях. Люди, которых ты никогда не видел, только и ждут, чтоб тебя накормить и одеть? Perro учил нас, что съедобно, а что нет. Gato — как охотиться на мелких тварей. Ardilla — беседовать. Vaca — усваивать. Burro — сносить удары. Мы учились возводить себе укрытия у arañas, а моно учил нас быть легкими — такими, что не дотянешься. Tecolote учил нас быть настороже всю ночь напролет.

Но потом мы однажды проснулись все мокрые — ибо думали о Сан-Диего, Тусоне, Денвере, Чикаго, Сан-Антонио, Атланте. Проснулись, ожидаючи Койота, и сами не знали, что ждем, следили, когда пыль от его «новы» возникнет на проселке от куоты. Нам было как-то не по себе. В животе пекло. И нос заложен. Чесались глаза. Человек, которого мы звали Tio, дал нам черную пилюлю, но она не помогла.

— Скоро вас не будет, — сказал он. Мы никогда не видели, чтоб он так улыбался.

А потом животные с нами уже не разговаривали. Отворачивались от нас. Стояли немо в грязных ботинках и некрашеных деревянных масках. Дулись на краю поля камней. Когда мы им махали — сворачивали за угол. Мы слали их в жопу, жалких тварей. И в конце концов нашли их на окраине города, у пересохшего колодца — сидели все вместе тесным кружком, пили текилу и рассказывали сальные анекдоты. В меркадо их бледные органы промыли и выложили на стол.