Друг Койота Конехо ждет у автостанции: все las Flechas Amarillas взведены и направлены на юг — к Селае, Паленке, Пачуко, Керетаро, Мериде, Пацкуаро, Потоси, Тольяну, Веракрусу, Ацтлану.
Мы едем в Гринголяндию! Adiós! Adiós, pendejos, adiós! Vaya bien!
Койот свистит, и Конехо влезает в машину, джинсы и рабочие башмаки у него заляпаны штукатуркой — он строил стены на Высотах для los ricos.
Ч-черт, какая жарища.
Конехо бренчит на гитаре. Конехо говорит:
— Давай возьмем деткам мороженого.
Койот ведет машину.
— Давай возьмем деткам мороженого, — говорит Конехо, и Койот отвечает: ладно.
— Ay, qué rica! — Иногда Конехо склонен терять голову.
У них тысячи разных вкусов. Las viejitas выдают стаканчики elote, aguacate, манго, моле, cerveza, сенсемильи, cacahuate, нопаля, chicharrón, чоризо, lengua, frijol, а вокруг повсюду палатки, где торгуют sopes и tacos: al pastor, bistec, flor de calabaza, gusano, hormiga, chalupín — масками Кантинфласа, уарачами, гуайяверами, янтарем Чьяпаса, бумажниками «Чибаса», бикини, марионетками Сапаты, пугачами, брелоками «Ягуаров», копилками, шариками, уахакским серебром, курами, петухами, козами. Руки мы не держим в карманах, пока их нам не отрубят и не кинут в cazuela.
Borrachos!
Череда нестойких яки обходит кругом квадратную площадь с поросенком, на котором венец из кактусовых колючек и футболка «Патриотов» «Непобедимые!» Отец Пелотас машет пером и клапаном из неиспорченного сердца Сан-Калоки, вызывает кровавого малютку Хесуса, чтоб их бичевал.
— Infiels! — орет Хесус. — Nihilistas! Apóstatas! — Щелкает бичом по этим согбенным индейским спинам. Выскочил он из идеального облачка. Все добрые псы до единого заливаются фанатичным лаем.
А потом одно за другим. С фрески соскальзывает тринадцатый апостол и украдкой свинчивает в мотель с Консепсьон. Освальдо и Эльвиру засасывает в инфернальный сфинктер. Хайме вынужден завербоваться в гарнизон.
С громыхающих chalchihuites кончеро начинается ритуальная lucha между Лa-Моренитой и Ла-Малинче. Дева Мария огревает противницу стулом. Она вся в крови. У нее ломается ноготь. У нее трескается ребро. По жопе ей дает кукурузным стеблем. У это cojones что надо. Подтягиваются Хуан Диего и Сортес — хлещут, рвут волосья, выцарапывают глаза. Проигравшего побреют.
Потом мы ездим по Высотам с Моренитой, а та нянчит своего окровавленного Хесусика на заднем сиденье «новы», щекочет ему бородку, дразнит бичом, чей кончик никак не дается ему в цепкие пальчики с аккуратными ноготками. Он визжит, и она его кормит грудью, нянчит всех нас своим эстремадурским ромпопе, пока мы все не укладываемся — все, кроме Койота, чьи глаза-ракушки пылают нам в зеркальце заднего вида, — пьяные и счастливые ей на роскошные тряские колени, и подсветка ее лица направляет наши сны по карте к настольным играм и двухъярусным кроваткам. Да будут там велосипеды. Золотые гладкие седла-бананы и умеренное зеленое лето.
— Вы не заедете ко мне домой? — спрашивает Моренита. Изо рта у нее смердит. Мы замечаем у нее на подбородке один черный кучерявый волосок.
Эти яркие пустые улицы, освещенные и трезвые. Конехо поет narco-corrido, от которой у всех мурашки по спине. Частный охранник в бронежилете подъемлет свой атлатль. Говорит:
— Пошли нахуй отсюдова.
— No tocar, — поет Конехо. — No tocar, no tocar, no tocar. Ay, que barbaro.
Что-то пахнет «Фабулозо». Стены бугенвиллии оберегают прекрасные спящие семейства.
Конехо рассказывает: Жил-был один пацан, обожал «Живчиков», понимаете. Овраг Чавеса, фернандомания, вся эта хрень. А у него был дружок, работал в тех новых крепостях-кондо в Тихуане, знаете? Небоскребы! И они прошмыгнули мимо охраны, залезли на крышу и вздернули его на флагшток — и он оказался там. Совсем наверху. Над облаками! Чтоб только видеть до самого Лос-Анджелеса.
— Хосе! — стали ему орать. — Хосе! Хосе! Хосе!
Так переполошились. Наверняка же их кто-нибудь убьет.
— Si, le oigo! — Хосе им вниз. Чистый ангелочек, каково, детки? Ангел, блядь, Хосе, а?
И знаете, пацаны эти ему в ответ орут:
— Хосе, Хосе… Хосе, тебе видно?
— …a la lu-u-u-uz de la aurora? — поет Хосе.
Lo que tanto aclamamos la noche al caer?
Ay jaja! И Койот дает Конехо прямо в зубы.
Последний годный зуб выбил. Конехо сосет лайм.
Она пробивается сквозь статику: сисястая Фронтериста в чапсах и очках-зеркалках. У тебя молоко на губах не обсохло, чика. У тебя сочная pera, бедра что мертвая голова, глаза-полуавтоматы. От тебя сотрясаются наши кишки, наш воспаленный ректум. Мы пляшем мистекский бугалу, польку отоми, танго янки. И «нова» от нас подскакивает, будто на низкой подвеске, — да так, что вашу мадре.
При последней остановке на отлив перед границей мы находим пустую арахисовую скорлупку и голую девушку в магее. Ружейную гильзу и голую девушку. Морские ракушки. Стреляные пули. Койоту приходится удерживать Конехо, перехватить ему грязную пасть ремнем, чтоб не раскрывал.
На вид она полоумная, как уичоли, во взгляде луна, солнце в голове. На жаре мы содрогаемся.
Она говорит:
— Gemelos, — и кивает. Будто никогда раньше такого не говорили. Будто именует нас. В пыли валяются разбитая клавиатура нахуа, перегоревший VGA-монитор, змея-другая. Мы обходим saguaros, слушаем, как хлопают пакеты из «УолМарта» — небольшие флаги, слетающие с пальцев chollas. Вот прибитый пулями телефонный справочник. Пустой zapato. А там — высокая ограда. И францисканский приют, где они держат детей, не сумевших перебраться. Они тянут руки сквозь зарешеченные овальные окошки, пытаются схватить птиц и жуков, а монахи в капюшонах сдергивают их гигантскими щипцами. А потом снова усылают их в задние ряды — хромающих, изуродованных.
— Где остальные? — спрашиваем мы.
Койот трогает нас за уши.
— Какие остальные, periquitos? Только вы тут и были. Вдвоем. Вас двое. — Он озирается. Улыбается. — Уплачено за двоих.
Мы сосем темные толстые соски девушки, ее молоко-пиканте, пепельное, густое, как жижа в латрине у Tía. Кусаем. Тянем. Рвем. Надо очень стараться, девушкины убедительные пальцы у нас в волосах. Она вонзает ногти так, что черепа наши кровоточат. Койот все снимает на видео. Она вздыхает, когда мы нюхаем ее альмеху. Мы заползаем ей в матку, мы никогда так хорошо не спали. У нас отрастают перышки и короткие волосы. В одном углу свернулось что-то еще.
Мы возвращаемся все в крови, а звезды уже высыпали. У нас во рту вкус плоти. Нам просто хочется плясать у пылающего магея, пусть руки-ноги наши вращаются привольно, как отсеченные, фонтанирующие конечности святых мучеников. Мы топаем по земле. Одна босая нога натыкается на камень. Вся наша кровь, весь наш сахар льются из ушей, изо ртов, глаз, срак. Долгий был день. Совсем скоро мы его преодолеем. Он проходит.
Темно.
Койот начисто вылизывает нас и кладет в постель, а Конехо и бес играют в карты на всех diablitos Преисподней. Выигрывая, Конехо сжирает этих бесенят, размалывает их крепкие косточки гнилыми своими молярами, а скорлупки бросает наземь. Но бес все ставит и ставит. Разыгрывает двух оленей, лягушку и смерть. Конехо ставит петуха. Койот затыкает уши нам пчелиным воском и прикрывает утомленные наши глаза сухими pasillas.
— Получается, — слышим мы голос беса. — Я пробовал. Жена моя — тоже.
В очереди мы стоим много-много часов, «нова» ползет через tianguis в последний миг. За американские доллары Конехо покупает подарки: одеяла и футболки, вонючие травяные лекарства, стопки, пепельницы и ацтекские солнечные камни, вырезанные из техуаканских копролитов. Мы сбиваемся теснее, маисовые семечки в спичечном коробке. Молимся, чтоб нас не обыскивали, не спрашивали, папа ли нам Койот и в какую школу мы ходим. Нам душно и нас тошнит, мы обернуты в два слоя пластмассовой пузырьковой упаковки. Койот репетирует спокойные ответы, а этот chingada Конехо хихикает, никак не перестанет.
— В гости ездили, — ответит Койот.
— К маленьким нашим мамашкам, — скажет Конехо. — Pobrecitas!
— Выйдите, пожалуйста, из машины, — скажет вооруженный агент.
Впереди «Падрес» со счетом один-ноль во второй половине пятого.
Нам бы тайком хоть одним глазком. Сквозь очередь машин видна другая сторона. Видим желтую приветственную надпись у автотрассы в Америке: наш Papá, пьяный, спотыкаясь, бредет домой, наша Mamá бежит из «Ла Мигры», волоча за руку нашу американорожденную сестричку Конехиту так, что ноги у нее отрываются от земли.
Все это правда, querida! Все правда!
Она летит! Они там умеют летать! Niños в Гринголяндии летают!
И мы теперь тоже тоже тоже, выскакиваем из «новы», через Койота и Конехо, распластанных на горячем бетоне, мы летим, будто сквозь ветровое стекло, через стекло, сквозь сталь, сквозь дым и гарь, маис и хмарь, сквозь драп и хари, колу и словарь, летим. Так куры летят к котлу. Что было раньше — огонь или пламя? Мы летим — ощипанные и бескостные к тебе, querida Mamá, голенькие и новенькие, Papá, sin потрохов и инверсионных следов, la raza limpia, raza pirata. Oscuro? Как у вас говорится? Депортизация? Нет. Так «И-эс-пи-эн» летит к «Фоксу». Спутниковые глаза. Вы прекрасны. Что-то мелкое пересекает по ветру границу. Но пока мы не забыли.
Адипоз. Одиоз. «Адидас». Радиоз. Игра окончена.
«Койот везет нас домой» начался с образа битого «шеви-нова» 1970 года, набитого контрабандными детьми, которых везут на север к границе Мексики и США. Я слышал — или мне так показалось, — об американском погранично-таможенном патруле, который остановил машину с детьми иммигрантов, спрятанными в боковых панелях. Сейчас я эту историю найти не могу, зато есть масса похожих: родители оставили Андреса у родни, а сами отправились на север искать работу в Америке. Родители Лупе когда-нибудь пришлют за ней — как только это будет им по карману. Габриэль и его брат-близнец едут зайцами на поезде, или родственник Карлоса сбывает его профессиональному контрабандисту, «койоту». Родители ждут их в Финиксе. Может, нужно доплатить еще две тысячи долларов, чтобы тайно переправить Карлу из Аризоны в Пенсильванию. Может, канал накрывают в Лас-Вегасе, и Хулию депортируют обратно в Мексику, в приют. Надо начинать сызнова. Эти ребятки вот из Гондураса. Эти — из Эль-Сальвадора. Возникает Хорхе. А может — исчезает где-то между Сан-Диего и Чикаго. «История Мексики, — пишет Октавио Пас, — это история человека в поисках своего происхождения, своих корней».
