Нил Гейман – Лучшее за год 2003. Мистика, магический реализм, фэнтези (страница 138)

— Глоток воздуха — это глоток воздуха, — сказала мама, когда мы помогали ей поднять оконные рамы, искривившиеся от жары.

Я сидела напротив мамы за кухонным столом. Она разгадывала кроссворд в «Телевизионном гиде», а я делала вид, что занята раскрашиванием картинок в книжке, в то время как на самом деле я не сводила глаз с матери.

— Как зовут того парня из «Домика в прериях?» — спросила она меня, водя кончиком ручки над газетой.

— Майкл Лэндон, — ответила я. — Он играет отца.

Эти слова заставили ее поднять взгляд, прежде чем она закончила писать имя, и она взглянула на мое рисование. Она пошевелила руками, собираясь встать из-за стола, но ее влажные ладони приклеились к пластику. Мои руки тоже прилипли, и, когда я наконец отодрала их, они были жирными, покрытыми крошками от тостов. Мать рассмеялась:

— Теперь ты знаешь, как чувствует себя муха, угодившая на липкую ленту.

Затем она молча покачала головой:

— Скажи, чем это занимаются твои братья? Они ведут себя слишком тихо.

Мама вышла и обнаружила, что Билли и Гровер вытирают руки посудным полотенцем. Ни с того ни с сего в кухне стало темнее. Я слышала треск цикад на соседнем нежилом участке, и у меня возникло печальное, пустое чувство зря потраченного времени.

Мама вернулась в кухню, угрожающе размахивая своим красным кошельком из дорогой кожи. Она повертела им в воздухе со словами:

— Давайте-ка соорудим себе по «Черной корове»!

И мы все четверо отправились в винный магазин на углу, купили там ванильного мороженого, пива и полосатых пластиковых соломинок для коктейлей. Тут Гровер сказал, что хочет мороженого с кока-колой, и тогда Билли тоже захотел кока-колы. Мама состроила гримасу, но разрешила купить лимонад.

На обратном пути мама увидела на соседнем пустующем участке куст молочая, доходивший ей до талии.

— Взгляните-ка на это, — сказала она. Она протянула свободную руку, чтобы взвесить зеленые стручки, тяжелые от млечного сока. — Как раз то, что нужно вам, детям, немного зелени в вашем рационе.

Она протянула мне принадлежности для коктейлей, которые уже вываливались из намокшего бумажного пакета, и положила мне в карман ключ.

— Почему бы тебе быстренько не приготовить это, пока все не растаяло, и не вернуться ко мне? Я хочу собрать немного зелени.

Когда я вернулась, было уже почти совсем темно, а мама держала в руках охапку молочая с толстыми стеблями, похожую на экзотический букет невесты.

Гровер и Билли болтались возле мусоросборщика, и я пошла забрать их.

— Посмотри, Джесси, — прошипел Гровер.

Он отодвинул Билли с дороги, чтобы мне было лучше видно. Несколько пьяных валялись на тротуаре между грузовиком и кирпичной стеной нашего дома. Запах, исходивший от них, был отвратительнее, чем из открытого мусорного бака. Я не могла сосчитать, сколько их там было — может трое или четверо, — потому что они лежали вповалку, их грязные лохмотья перепутались, ноги напоминали сваленные в кучу бревна.

— Уйдите оттуда! — мама подозвала нас к себе и подняла повыше траву в руках. — Оставьте несчастных пьяниц в покое. Пусть себе спят.

— Они умерли? — спросил меня Билли, когда мы шли вслед за мамой и пучок молочая колыхался у нее над плечом.

— Нет, — ответила я. — Они просто спят.

Я знала, что Билли мне не поверил. Я слышала, как он прошептал Гроверу, когда мы поднимались по лестнице:

— Папа бы не позволил, чтобы этих мертвых индейцев съели мухи.

Мы оба цыкнули на него.

Отца не было уже две недели, и мама завела разговор о нашем будущем. Она говорила:

— Когда я пойду работать, у вас будет больше обязанностей. Ее пальцы разглаживали белый спортивный носок, один из тех, что принадлежали отцу. Она поймала мой взгляд и торопливо скатала носок в плотный комок, швырнув его затем в высокий мусорный бак, словно мячик. Затем она прижала руки к кухонному столу и улыбнулась.

— Все будет в порядке. Все будет хорошо.

— Я знаю, — ответила я ей.

Мать протянула ко мне руки — она не делала так с тех пор, как я была в возрасте моих братьев, я сделала неуверенное движение, но она притянула меня к себе и усадила на колени, так что наши голые ноги, высовывавшиеся из синтетических шорт, соприкоснулись, словно руки людей, обнимающих друг друга.

— Я думаю, что ты уже достаточно взрослая, чтобы говорить о серьезных вещах.

Я не видела выражения ее лица; мы обе смотрели на дверь холодильника, всю заклеенную стихотворениями, вырезанными из индейских газет вроде «Новости Страны индейцев» или «Заметки Аквесасне». Шрифт был таким мелким, что из дальнего конца комнаты строчки напоминали вереницу сахарных муравьев, ползущих вверх и вниз. Мама говорила со мною через плечо, я чувствовала на шее ее горячее дыхание.

— А теперь послушай меня, — начала она, но запнулась. Она прислонилась ко мне и спрятала лицо в моих волосах. — Они сладко пахнут, — сказала мама, — и они и вправду красивые. Всегда были красивыми.

Я знала, что она говорит про мои необыкновенные рыжие волосы.

— Взгляни. — Она подняла блеклые пряди к свету, и волосы заискрились в солнечных лучах. — Они похожи на золото из Блэк Хиллз. В них есть три разных цвета, сплетенных вместе.

Мама помолчала, держа мои волосы близко к глазам. Внезапно она стала очень спокойной, и я почувствовала, что у нее к глазам подступают слезы.

— Я тебе хочу кое-что сказать, ладно? То, что ваш отец ввязался в какое-то безумное приключение, еще не означает, что он перестал о нас заботиться. Он просто запутался. Он считает, что поступает правильно, но забывает, что первый долг мужчины сиу — заботиться о семье. — Мама теперь плакала, слезы ее падали на мое тело, как первые капли дождя. — Ты слышишь меня?

Я кивнула и несколько раз сглотнула ком в горле. Не защищай его, хотела было я сказать ей, но промолчала. Я погладила мамину руку кончиками пальцев. Я больше не в силах была смотреть, как моя мать тает, становится такой худой, что несколько морщинок у нее на лбу распрямляются и натягиваются на череп, ее лицо становится гладким, как камешки, что я видела однажды в пальцах старой женщины в Греческом городе.

В то лето бабушка Мэйбл приехала навестить нас, от нее слегка пахло сладкой травой. Она грациозно вошла в квартиру. Старенький саквояж (по ее словам, он служил ей еще со времен Трумэна), толстые подтягивающие рейтузы и поношенные спортивные тапки не умаляли ее чувства собственного достоинства.

Я хотела показать бабушке нашу квартиру, взяла ее за руку и провела из комнаты в комнату. Но по пути она останавливалась и рассматривала знакомые предметы. Бабушка указала мне на ночной столик у кровати моих родителей, одна из его коротких ножек была подперта журналом «Ридерз Дайджест».

Она произнесла: «Ваглутапи» — и опустила руку. Помолчала, глядя на меня. «Ваглутапи?» — повторила я. Бабушка кивнула. Она указала на дверь: «Тиайопа»; окно: «Озанзанглепи». В кухне она ткнула пальцем в закопченную плиту: «Оцети», — сказала она. Билли бросил бутылку из-под содовой на кухонном столе, и бабушка схватила ее и помахала у меня перед глазами. «Капопапи», — сказала она мне, подняв брови. Это звучало забавно. Я не могла произнести слова правильно, потому что каждый раз, как я пыталась это сделать, меня охватывал неудержимый смех. Очень скоро мы обе вынуждены были ухватиться друг за друга, чтобы не упасть; бабушка тряслась от тихих, почти беззвучных вздохов, что уплывали к потолку, подобно кольцам табачного дыма.

— Ох, мне нужно… — наконец удалось ей произнести, и она торопливо пробежала мимо меня в ванную. Я никогда не видела, чтобы пожилые женщины так быстро двигались.

Ночью мы спали вдвоем на моей кровати, в другом углу спали мои маленькие братья, их костлявые локти сплелись. На ночь бабушка надевала белые хлопчатобумажные носки.

— Когда ты состаришься, кровь уже не будет доходить до твоих ступней, — объясняла она мне. И она никогда не носила настоящей ночной сорочки. Вместо этого она натягивала одно из своих старых домашних платьев, заношенных до того, что они превращались в кисею и рисунок на ткани давно уже смылся. У бабушки была нитка четок, которые светились в темноте. Она носила их на шее, и бусинки тлели передо мною, словно маленькие глазки, пока я не отворачивалась.

После того как бабушка произносила свои молитвы на языке сиу, она притягивала меня к себе и ее тяжелая рука свешивалась вдоль моей талии. В постели так сильно пахло сладкой травой, что мне казалось, будто мы спим в поле.

Именно бабушка Мэйбл рассказала мне о гуляющем по крышам.

— Мой тункасила, то есть дед, впервые увидел гуляющего по крышам в небе, его крылья были распростерты так широко, что закрывали луну и почти все звезды. Мой тункасила говорил, что гуляющий по крышам был рожден из несчастий, сразу после бойни при Вундед Ни, где столько наших людей были убиты за то, что они танцевали Танец Призраков. Они были похоронены в снегу, и гуляющий по крышам парил над их братской могилой, с огромными голодными глазами, такими пустыми, что мой тункасила скорчился в снегу, испугавшись, что его съедят.

— А теперь гуляющий по крышам последовал за мной в Чикаго. Ну не сумасшедший ли он? Он потеряется и задохнется в небе над этими стальными мельницами или врежется прямо в этот Джон Хэнкок Билдинг, разве не так?