Нил Гейман – Лучшее за год 2003. Мистика, магический реализм, фэнтези (страница 137)

Заблудился ли мой отец? Я хотела позвать его обратно и взять за руку. Я бы шла рядом с ним, внимательно глядя под ноги, в поисках следов других людей племени сиу, что прошли по этому пути до нас. Я не хотела, чтобы он блуждал в одиночестве, имея с собой всего лишь потрепанный рюкзак и ожесточенное сердце.

Когда мне было девять, папа ушел от нас. Мои братья и я были похожи на тех трех белых мышек из басни: это оказалось для нас неожиданностью. Я думаю, что моя мать знала. Теперь я уверена, что мама прочла свою судьбу на лице мужа, потому что, когда это случилось, она просто продолжала жить дальше. Возможно, она замечала, какими глазами женщины смотрят на моего красивого отца, высокого, смуглого, с кожей, гладкой как шелк, и волнистыми черными волосами, спускавшимися вдоль спины. Конечно, отец не говорил о другой женщине — он все свалил на проклятую политику. Он сказал, что возвращается в родную резервацию в Южной Дакоте, Пайн Ридж, где назревали большие неприятности.

— Я мог бы там что-нибудь сделать, — говорил он. Моя мать ни на мгновение не была обманута.

— Тогда возьми нас с собой, — ответила она.

— Это не так-то просто, — оправдывался отец. — Сейчас в Пайн Ридж небезопасно, индейцы воюют с индейцами, а ФБР только вносит неразбериху. Я не могу взять вас туда.

Отец купил подержанный фургон марки «фольксваген» и нарисовал бронзовые кулаки на бортах машины. Сначала я восхищалась этим, воображала, что это отражает совесть и принципы моего отца; это был прочный маленький автомобиль, одержимый опасностью и жаждой деятельности. Но как-то раз, когда мы рассматривали автомобиль из окна нашей квартиры, мать указала нам на правду движением подбородка. У моего отца была девушка с волосами такими же длинными, как его собственные, и она жила в этом фургоне.

Я решила разглядеть ее получше, и когда мама занялась приготовлением ужина для меня и братьев, я сбежала вниз по ступеням парадного крыльца. Девушка стояла со скрещенными руками, прислонившись к автомобилю. Своими грязно-зелеными глазами цвета воды в реке Чикаго она наблюдала за окнами нашей квартиры на третьем этаже. Мне показалось, что она была только наполовину индианкой, как и я. На ней были джинсы, обтягивающие бедра, с широкими расклешенными штанинами, волочившимися по земле и закрывавшими ступни. Сверху был надет маленький топик, свисавший с ее убогой впалой груди. Я знала, что она тоже наблюдает за мною, хотя она ни на секунду не отводила взгляда от окон. Я стояла в дверном проеме, прямо напротив девушки, нахально уставившись на нее. Меня учили никогда так не делать.

Наконец она спросила:

— Ты которая из них?

— Джесси, — ответила я. Затем выпрямилась и сдвинула со лба мягкую рыжую челку.

— О, — произнесла она.

Она двинула правым плечом и внезапно приподнялась на цыпочки, чтобы лучше видеть нашу квартиру. Как раз когда я собралась уходить, двигаясь назад, за стеклянную дверь, она опять взглянула на меня. Взгляд ее зеленых глаз упал на меня подобно тяжелому молоту. Л не могла моргнуть, глаза мои были сухи, ее тяжелый взгляд не давая мне вдохнуть. Я вонзила ногти в ладони.

— Я люблю его, — сказала она. Мы некоторое время стояли молча. Наконец я прошептала:

— Я тоже люблю его. — Мой голос был мягким, но не от доброты или сочувствия. Гнев шипел внутри меня, где-то в желудке; я чувствовала, что внутри меня вспыхивают искры и обжигают мне сердце и легкие.

Она повернулась ко мне спиной, отступая в безопасную глубину фургона.

Я обогнула дом и уселась на ступенях веранды. Как я желала стать птицей возмездия! Я сжимала пальцы внутри тапочек, чувствовала их жестокую хватку, и воображала, как свирепо я схвачу за волосы эту девчонку-полукровку. Мои ногти запутались бы в ее патлах, похожих на колючую проволоку, и я унесла бы ее прочь, ее никому не нужное тощее тело ударялось бы о дома, пока я не донесла бы ее до озера. На полпути до Канады я, может быть, отпустила бы ее, а сама парила бы в небе, наблюдая, как она падает в ледяные глубины озера Мичиган. Ее тяжелые, злые глаза затянули бы ее на дно, словно камни. Она бы никогда не всплыла, ее бы не спасли.

Подобно птице мести, я кричала и кудахтала бы так громко, что моя мать услышала бы меня и поняла, что она отмщена, так громко, что мой отец услышал бы меня и понял, что я победила.

Наконец наступил день, когда отец покинул нас. Мать сидела на кухне, на табуретке. В первый раз я заметила, что она всегда садится на стул, зачиненный черным электрическим проводом, точно так же, как она всегда ставила себе расколотую тарелку и брала погнутую вилку. Отец стоял, опершись коленом на стул, рядом с ним лежал остроносый ботинок. Родители не смотрели друг другу в лицо, и я помню, как испугалась, что они не смогут услышать друг друга, что их слова будут скользить в разные стороны.

— Давай не будем устраивать сцен при детях, — сказал ей отец. То, что глаза матери были сухи, ранило меня сильнее, чем если бы она проливала реки слез. Она не дрожала, не суетилась, ее фигура вдруг стала огромной и неподвижной, как будто центр земного притяжения сосредоточился в нашей кухне.

— Не имеет значения, что я говорю и делаю, — наконец произнесла она, и я могла поклясться, что ее слова исходили откуда-то из недр ее тела, а не слетали с тонких, сжатых губ.

И это все, что она могла сказать? Я дрожала, я была настолько же взволнованна, насколько она была неподвижна; кровь слишком быстро бежала по моим венам. Мне хотелось закричать: «Останови его! Не дай ему уйти!» Но я была слишком хорошо воспитана.

Вместо того я прикусила язык и сжимала зубы, пока не почувствовала вкус крови.

Отец пошевелился, подошел к матери. Он взял ее руку в свои ладони, но чуть не выронил, такая она была тяжелая.

— Ты хорошая женщина, — сказал он. — Обещаю, что буду звонить тебе. Береги себя.

Отец поцеловал ее в щеку и отпустил ее руку. Он уже направился к двери. Когда он произносил свои последние слова, на лице у него было написано облегчение:

— У меня есть несколько дел, которые значат больше, чем моя жизнь.

— Не обманывай себя, — ответила мама.

Я знаю, что отец обнял и поцеловал нас троих, прежде чем выйти через парадную дверь. Мы стояли в коридоре, между кухней и гостиной и были последним барьером на его пути к свободе. Но я не помню этого. Должно быть, это мгновение стерлось из моей памяти. Наверное, я тогда испугалась, потому что его последняя ласка была слишком похожа на прикосновение призрака, прошедшего прямо сквозь меня.

Помню, как выглядывала из переднего окна, и внезапно ко мне подошла мать. Она взяла меня за руку, и я увидела, что ее лицо было обращено в противоположную от окна сторону.

— Он уже уехал? — спросила она.

Я выглянула и увидела, как нарисованные поднятые кулаки медленно удалялись от нашего дома. Заднее крыло засверкало, когда папа остановился у светофора на углу, и, когда он поворачивал, я увидела вспышку, словно автомобиль подмигнул мне.

— Да, — подтвердила я. — Его больше нет.

— Тогда это был последний раз, что ты видела его, — сказала мать, тяжелыми шагами направляясь на кухню.

Папа ушел первого июля. На следующий день волна жары накрыла Чикаго. Казалось, жара пришла из дыры в земле, которая осталась после ухода отца. Все дела расстроились; мы потеряли равновесие и жили непонятно как. Чтобы заморозить свое сердце, я держала во рту большой кубик льда. Мать не утруждала себя сидением у вентилятора или тем, чтобы вытирать пот со лба полотенцем, которое я обертывала вокруг ее шеи.

— Ты не хочешь есть? — спрашивала я ее, потому что была голодна, а братья жевали сухие кукурузные хлопья и смотрели по телевизору «Три пилота».

Она не отвечала и вела себя так, будто не слышит меня. Капля пота, как слеза, скатывалась с ее виска на изгиб подбородка и дальше, по шее, впитываясь в красную кофту.

— Как ты думаешь, он вернется? — допытывалась я.

Пальцы ее правой руки подергивались, и это был единственный ответ.

— Пошли. — Я загоняла братьев в кухню и нарезала им ломтиками сыр «Колби». Мы ели сыр и жирные крекеры «Рид» на обед, а затем и на ужин.

За эту неделю мать превратилась в свой собственный призрак, зато я стала более деятельной, чем раньше. Я научилась варить спагетти в кастрюле на темных металлических конфорках и зажигать духовку, чтобы разогреть пирог с цыпленком. По ночам я вытирала братьям лбы тряпкой, в которую был завернут лед, и проверяла, чтобы вентилятор дул прямо на их маленькие тела. Это была неделя жары, тишины и молчания.

Мама вернулась обратно, к нам, немного погодя. Однажды вечером она засмеялась, увидев что-то по телевизору, и все мы прибежали посмеяться вместе с ней. «Что такое, мама? Что там смешного?» Я присела на краешек ее кресла и обвила рукой ее влажное плечо.

«Хм-м-м?» Она вглядывалась в наши лица, критически осматривая нас, и мы инстинктивно пододвинулись ближе, словно ценности, которые нужно было сосчитать. Билли уперся ладонями в ее колени и наклонился к ее лицу.

— Мы тебя слышали, — прошептал он, затем разразился громким смехом, потому что они стукнулись носами. — Эскимосский поцелуй! — выкрикнул Билли.

Прошла неделя. Мои братья проводили время, вертясь у грузовиков Тонка и болтая со стриженным ежиком Джо, который владел кун-фу. Я ходила хвостом за матерью, полная решимости своей бдительностью защитить ее от несчастий. Однажды вечером мы сидели вместе. Было позже, чем мы думали. Мы открыли все окна так широко, как только смогли.