Никто Николаевич – Тот, кто забывает (страница 1)
Никто Николаевич
Тот, кто забывает
Пролог
Город-Архив дышал памятью.
Здесь ничто не исчезало. Каждое слово, произнесённое шёпотом или криком, закреплялось в файлах. Каждое движение фиксировалось тысячами невидимых глаз. Каждое чувство, даже самое мимолетное, оставляло за собой след – так же осязаемый, как след на влажном песке.
Люди привыкли к этому. Они научились жить так, чтобы быть красивыми в воспоминаниях. Улыбки становились шире, чем нужно; признания – громче и торжественнее, чем хотелось бы; даже слезы проливались «правильные», потому что знали: всё это останется навсегда.
Память была их богом и их тюрьмой.
Архивариусы – строгие и молчаливые хранители – следили за порядком. Они утверждали, что забывание – болезнь, опасная для общества. Ведь если исчезнет хоть одна крупица прошлого, может рухнуть вся система. Поэтому каждый обязан был сдавать отчёт: где был, что чувствовал, с кем говорил.
И никто не задавал лишних вопросов.
Улицы города были прямыми, будто вычерченными рукой архитектора, одержимого симметрией. Стены домов сверкали зеркальным блеском: в них отражались не только лица прохожих, но и их архивы – короткие голограммы воспоминаний, вспыхивавшие на стекле. Вечером, когда город погружался в сумрак, на фасадах зажигались тысячи экранов, и люди пересматривали собственные жизни, как бесконечное кино.
Это было зрелище и прекрасное, и страшное.
В переулках иногда слышались тихие плачи – те, кто не хотел вновь проживать собственные ошибки, не имели права удалить их. Город помнил всё. Даже то, о чём молчали.
Считалось, что это и есть бессмертие. Но многие давно перестали жить настоящим. Зачем, если каждое мгновение превращалось в экспонат, который можно извлечь и рассмотреть под микроскопом? Люди существовали для будущих воспоминаний, а не для самих себя.
И всё же иногда, среди ровных рядов архивных улиц, появлялась фигура, которая нарушала гармонию.
Он шёл не оглядываясь на экраны. Не искал записи о себе. Не вглядывался в голограммы прошлого. Казалось, что ему достаточно самого факта – быть здесь и сейчас.
Это тревожило. Это раздражало. Это пугало.
О нём ещё не знали имени. Его тень скользила среди людей, не оставляя следов. Но слухи начинали множиться. Шёпотом, с опаской, с недоумением.
Говорили, появился тот, кто не хранит.
Часть I. Мир вечной памяти
Глава 1. Добро пожаловать в город Вечности
Сцена 1. Утро без вчера
Утро начиналось одинаково – запрограммированный рассвет расправлял свет по стенам, как чистую простыню, – но для Леона оно всегда было первым. Он не помнил, какая была погода вчера, ел ли он омлет или пил сладкий чай, говорил ли по видеосвязи с кем-то из одноклассников, смеялся ли над чьей-то шуткой, плакал ли в подушку из-за того, что не может вспомнить лицо… Он не помнил даже, как лег спать.
Лампа, встроенная в стену, нарастила яркость. Воздух пах пустотой: нейтральный фильтр утреннего режима отсекал любые остаточные запахи – ни следа ночи, ни намека на чужое присутствие. Комната выглядела как демонстрационный образец из каталога: кровать, стол с врезанным портом для архивирования, узкий шкаф, зеркало, белые стены с тонкой вертикальной насечкой-проектором. Чисто. Правильно. Как надо. И в этом «как надо» было что-то нестерпимо чужое.
Леон лежал, чувствуя, как на пересохшем языке расправляется слово «сегодня». Он прикрыл глаза, попробовал поймать ускользающую нить: любой звук, обрывок фразы, хриплый смех, деталь – царапина на руке, чернильное пятно на пальце, – все, что могло бы дотянуться из вчерашнего берега. Но на том берегу не было ни маяка, ни костра. Только гладь.
«Подключитесь к архиву. Проверьте свои записи», – безэмоционально подсказала стена. Серебристые буквы поднялись из глубины штукатурки, будто пузырьки воздуха. Ровно в 07:02 – как всегда. Режим заботы о гражданах. Режим правильной жизни.
– Доброе утро, – сказал он стене и сам удивился голосу: как будто впервые услышал тембр, шершавинку на согласных, короткое эхо собственной пустоты.
Он сел. Простыня, под ним смявшаяся, шуршала, как бумага, которую пытаются развернуть слишком осторожно. Пятка нащупала на полу напольный датчик – мягкий круг, едва теплеющий от прикосновения, – система отметила пробуждение. На зеркале вспыхнуло его имя: «ЛЕОН». Ни фамилии, ни номера архива – пустой серый дефис.
Он подошел к зеркалу и стал вглядываться, как в окно, за которым кто-то должен был пройти. Юношеские скулы, небрежные темные волосы, лоб с еле заметной складкой. Глаза – карие, слишком внимательные, будто пытаются рассмотреть мир за зеркалом. На шее – тонкая тень от ключицы. На левом плече – родинка. Он наклонился ближе: да, родинка была знакомой, как будто тело помнило ее бессознательно. Большее – нет.
– Это я, – произнес он, и губы в отражении шевельнулись с секундным отставанием – так показалось. Он повел плечами, руки вынырнули в поле зрения, пальцы чуть дрогнули. Пальцы казались вещью. Принадлежащей ему вещью – но без инструкции.
«Подключитесь к архиву», – повторила стена. Маленький, врезанный в стол порт ожидал касания. Тонкая полоска индикатора мерцала, приглашая. Леон стоял неподвижно. Он знал результат: «Записей за предыдущие сутки не обнаружено». Он знал формулировку наизусть – и это было единственное, что, казалось, в нем действительно не стиралось: привычные фразы системы.
Он открыл ящик стола. Внутри лежал стандартный браслет доступа – плоская лента с единственным холодным окошком считывателя. Леон провел пальцем по ребру – ничего, пустота, просто предмет.
Стена замолкла. В углу экрана мелким шрифтом всплыло напоминание: «Рекомендована консультация у архивариуса уровня B. Запишитесь». Иконка микрошприца перетекла в силуэт головы с сияющей спиралью – корпоративная эмблема заботы о памяти. Он оттолкнул ящик, не захлопывая до конца. Нерезкий удар древесины о бортик отозвался в комнате одиночным звуком.
Он пошел в душ, и вода, включенная на режим «утро», пахла слегка цитрусом – программируемая свежесть. Пар ложился на плечи удивительно тяжелым полотном, будто хотел заставить его осесть, принять форму. Леон стоял, касаясь лба прохладной плитки, и позволял воде бежать. Это было приятное чувство – не архивируемое нигде, не фиксируемое камерой. Или фиксируемое? Он поднял голову, глядя в верхний угол, где должно бы мигать крошечное стеклянное око. Но в этой комнате, согласно регламенту, камер быть не могло. «Зона приватности» – так ее называли в буклетах. Забавно: приватность как услуга, приватность как льгота, приватность – дозированная милость.
Вытершись, он долго выбирал между двумя одинаковыми серыми футболками – не потому, что имел предпочтения (он не помнил, были ли они), а потому, что сам акт выбора давал ощущение влаги на коже: будто изнутри что-то просыпается. Он надел одну, оставив другую лежать как отметку – крошечную неровность в гладком дне.
На кухонной стойке – автоматический распределитель. «Каша», «Яйцо», «Тост», «Ничего». Он нажал «Тост». Машина тихо втянула картридж и через минуту выплюнула ломтик, пахнущий чем-то безопасным и детским. Он откусил и остановился. Вкус не вызвал воспоминаний, не привел с собой образов, не потянул за ниточку «тогда». Только хрупкий хруст и теплый микс сладости с солью. Настоящее. Он доел неспешно, будто растягивал редкий ресурс.
На выходе он задержался рукой на дверной панели. Ладонь – и светлая поверхность оживает мягкими кругами отклика. «Выход разрешен. Добрый день, Леон». Он улыбнулся, не столько двери, сколько самой формулировке: день еще не начался, а его уже объявили добрым. Инструкция к счастью: заранее сохранить.
Коридор пах кондиционированной травой. В лифте на секунду дернулась плавная музыка – и тут же сменилась на «нейтраль». Лифт, как и вся система, предпочитал, чтобы люди не запоминали посторонних деталей. Лишние детали мешают точности воспроизведения значимого.
На первом этаже, мимо стойки консьержа-автомата, где зеленым светился «архив доступен», Леон вышел в утро – идеально выверенное, чистое от случайностей, как презентация города для важной делегации. И все же он сразу ощутил: где-то в этом идеальном утре есть шероховатость, за которую можно зацепиться. Он искал ее взглядом, еще не зная – зачем.
Сцена 2. Город-Архив
Город-Архив любил зеркала. В них он бесконечно наблюдал сам себя, репетируя вечность. Фасады, как плоские водоемы, держали в себе голограммы – нарезку из чьих-то жизней, кульминации и пролог, глянцевый монтаж «лучшего». На углу проспекта пара в серебристых куртках стояла, держась за руки, и смотрела на свой поцелуй, многократно больший их самих, развернутый на весь дом: тот же наклон головы, тот же мягкий вдох – и снова. Прохожие останавливались, кто-то улыбался, кто-то снимал запись с чужой записи – чтобы потом сложить в свой каталог чужое счастье, поставить тэг «настроение».
У витрин – дети. Мальчик лет десяти, смешно щурясь, рассматривал себя в прошлом – на утреннике, в картонной короне. Рядом мать, строгая, сосредоточенная, как будто перед ней экзамен: «Смотри, – говорила она, указывая пальцем на мерцающий кадр. – Это важно. Запомни это. Понимаешь?» Маленький кивнул. Леон задержал шаг: как можно запомнить чужой приказ «запомни»? И что останется в этой памяти – сияние елочных гирлянд или напряжение маминых пальцев, вдавливающих слово в его плечо?