Никос Зервас – Греческий огонь (страница 15)
Он твёрдо решил уйти на дно — благо в штабе, в ржавом сейфе у него было полно разнообразной дури — в своё время муравьи натаскали своему фюреру всякой всячины, что удалось обнаружить в столичных клоаках: и водку, и едва початые пластиковые бутылки с виски, и разные жуткие пакетики, содержимое которых Митяй не пробовал, хотя догадывался…
«Эх, давись всё конём!» — он твёрдо решил завалиться в берлогу и напиться. Он доплёлся до «кабинета», толкнул гнилую дверцу, облепленную фотографиями улыбчивых девушек — и замер на пороге.
В митяйской берлоге сидел человек. Резкий свет криптонового фонаря резанул Митяю по глазам. Он машинально заслонился рукой, как от удара.
Впрочем, никто не собирался его бить. Напротив, человек ласково произнёс:
— Митя, не бойся. Это же я, Петя.
— П-петя? Ты как здесь… оказался?
Тихогромов опомнился, перестал светить Митяю в глаза.
— Да вот… поговорить надо. Извини, что без приглашения. Ребята рассказали, что ты живёшь под университетским фонтаном.
— Ну, дела! Сам пролез? Без проводника?! Ну, ты — монстр!
Тихогромов ничего не ответил. Чем-то зашуршал в темноте.
— Ты чего шуршишь? — напрягся Митяй. — Что… деньги принёс? Подкупить меня хотите?! Не получится!
— Какие деньги, брат? — рассмеялся Тихогромов. — Я тебе пирожки принёс, с картошкой и грибами. Будешь?
Митяй помолчал, потом подсел поближе к Пете.
— Буду.
Ему вдруг страшно захотелось есть. Со вчерашнего разговора с Царицыным во рту не было ни крошки.
— Даже тёплые. Обалдеть.
— Ты не думай, я тебя не подкупаю пирожками, — успокоил Митяя Петруша. — Просто так пирожки. Без задней мысли. Я просто… как сказать… чтобы ты на Ваньку не обижался. Короче говоря, у него сейчас тяжёлый период. Мы с ребятами подозреваем, что он… под воздействием находится.
— Чи-и-во?! — изумился Митяй. — Под нариками что-ли? Да не может быть!
— Что ты, брат, наркотики ни при чём. Слава Богу, не на-столько всё плохо. Воздействие другое, — Петруша замялся. — Ну… не знаю, как объяснить. На него действуют… как бы гипнозом. А вернее говоря, мысленно.
— Кто действует-то?
— Типа… колдуны.
— Гм, — усмехнулся Митяй. — Что-то не верится. Только вот не верится почему-то.
— Я тут начал информацию собирать, — сказал Петруша. — В общем, есть факты. Царевича сейчас крепко колбасит. Разные мысли ему сейчас в башку лезут, вот он и нервничает. Ты его прости, пожалуйста, подожди недельку-другую. А Царицын сам к тебе прибежит прощения просить. Вот увидишь.
Митяй ничего не ответил.
— А вот и наша новая суперзвезда, — иронично заметил Леонард Рябиновский, указывая в окно на подкативший седан. Телохранитель выскочил, чтобы распахнуть перед Иваном дверцу.
Иван не спеша выбрался из машины, пригладил светлый чубчик.
— Очень высокомерный мальчик, — фыркнула Алиса, отходя от окна. — Столько самомнения! А мне ещё приходится признаваться ему в любви! Невыносимо…
— Но очень реалистично, — едко улыбнулся безжалостный Лео.
Алиса ничего не ответила. Энергичный голос ханукаинс-кой секретарши объявил:
— Внимание! На репетицию в костюмах срочно приглашаются: Илья Муромец, Серый Волк, Иван-дурак.
— Дурак! — с наслаждением повторила Алиса.
Ванька с радостью нарядился в свою рубаху. Это была одна из его любимых сцен. Огромный, мускулистый Муромец лежал на печи и, как полагается русскому богатырю, пребывал в немощи.
Роль Муромца исполнял прима-хоккеист НХЛ Павел Солнцев, загорелый блондин, чьи фотографии сводили с ума пятнадцатилетних девушек в разных уголках планеты.
Изяслав Ханукаин специально договорился с директором «Детройт ред уингс», чтобы Солнцева отпустили на две недели в Москву. Это был идеальный Муромец: от Солнцева просто веяло доброй силой, благородной и миролюбивой. Улыбка у него была обезоруживающе детская, но злые языки утверждали, что причиной тому было нечётное малое количество извилин в мозгу хоккеиста, но Царицын этому не верил.
Итак, по сценарию, Иван Царевич и Серый волк в одеждах нищих странников возникали на пороге ветхой избушки Муромца:
Гениальный Изя взгромоздился на свой высоченный стульчик, техники перестали бегать по сцене, двигать декорации. Хоккеист в расписной рубахе замер на печи.
— Внимание! — прогремело в мегафон. — Работаем!
Иван шагнул в оранжевое зарево огней. Стройный и плечистый, в алой русской рубахе, твёрдо шагая по стонущему настилу сцены, он подходил к домику былинного сидня медленно и благоговейно. Уж ему ли, Ивану Царицыну, не знать, как важен для судеб Отечества этот священный момент пробуждения народного богатырского духа… Откинув светловолосую голову, Иван медленно обнажил меч. Сбоку включился мощный вентилятор — потоком воздуха взметнуло золотые пряди. Звенящим от волнения голосом Иван возгласил:
—
Взвилось к небу блещущее лезвие славянского меча. Скоро поганые недруги узнают, что такое русский гнев. Недолго ещё воронам гадить на золотые купола. Недолго плакать прекрасным девам на берегах родимых рек.
—
Уж погасла подсветка декораций и полезли со своими кабелями техники — ладить фоны для нового света, а Иван всё стоял, улыбаясь.
И когда спускался со сцены, в его ушах не стихало эхо рокочущих слов, и, казалось, отражался в глазах ярый отблеск сияющего клинка.
Даже опускаясь на стул со стаканчиком кофе в руках, Иван сохранил царское в осанке, во взгляде и в голосе. Медленно, будто наполненный великим значением собственной жизни, немного сутулясь под тяжестью жизненной миссии, Иван приблизил к губам стаканчик.
И тут пробегавшая мимо Ваниного столика девчонка с дурацкими хвостиками бросила в его тарелку что-то трубочкой скрученное, белое.
Записка?! От… неё? Прикрыв записочку салфеткой, Ваня усмехнулся. Ничего удивительного. Она влюблена в него, он так и думал.
Не случайно так волновалась, когда надо было по сценарию признаться в любви.
Страстный и крепкий вкус ирландского кофе. «От судьбы не убежишь, надо признаться себе в этом, — думает Царицын, — особенная девочка. Особенная любовь. Я верю, так и будет. В моей жизни не могло быть иначе…»
Он поглядел туда, где Алиса-Василиса, хихикая, о чём-то оживлённо беседовала с Рябиновским и Фаберже. А на Ваньку если и взглянет раз в полчаса, то уж непременно с таким демонстративным презрением, что даже неприлично: каждый понимает, какая это ненависть…
И чем больше такой ненависти, тем веселее Царицыну…
Лениво покусывая зубочистку, заглянул в записку, точно это был ресторанный чек.
А сам глазами впился:
Снова позвали на сцену. Будто из любовного романа в сказку, шагнул Царицын: на сцене гладь искусственного льда и синие на чёрном сполохи полярного сияния.
— Сцена четырнадцать. Внимание! Атака тевтонских рыцарей, — разнеслось под сводами гигантской студии.
Злобного Пса-рыцаря играл известный актёр по фамилии Горловских. Это был настоящий урод, причём урод счастливый: страшный перекос челюстей, распухшие губы и неподвижные, лишённые ресниц глаза сделали его сказочно богатым.
Редкий фильм ужасов, снятый в России, обходился без горбатой, неимоверно плечистой и совершенно лысой звезды.
По замыслу режиссёра, тевтонский агрессор, облачённый в узнаваемые латы западного образца, пряча страшное лицо под характерным шлемом, надвигался на русского Ивана, размахивая боевым цепом. Ивану предстояло несколько раз подпрыгнуть, уворачиваясь от шипастого шарика на цепи, а затем обрушить на врага страшный удар бутафорского двуручного меча.