Никос Зервас – Греческий огонь (страница 14)
Снегурочка побледнела:
— Простите… мне как-то неловко.
— Что значит «неловко»? — возмутился мегафон. — Мы что здесь? В игрушки играем? Алиса! Взять себя в руки! Работаем, работаем. Время идёт, деньги капают! Начали!
Иван опустил глаза. Только бы не встретиться взглядом.
— Я сказал «начали»! — закипал мегафон. — Что здесь такого? Нужно притвориться, сыграть любовный порыв. По местам! Алиса, вперёд!
Она сжала кулачки, твёрдо вышла на середину. Зажмурилась и, задрав белое личико к потолку студийного ангара, продекламировала:
— Ах, милый друг! Иванушка, ты здесь? Любимый мой, я так тебя ждала!
Девочка отвернулась, пряча пунцовое лицо.
— Не верю, — прогремел мегафон. — Это не игра, это… порнуха какая-то. Так в любви не признаются!
Изя, кряхтя, спустился с высокого стульчика. Подошёл к Алисе.
— Милая моя! У тебя наверняка есть любимый мальчик, признайся? У такой красавицы не может не быть. Представляю, как ты будешь визжать, если увидишь своего кекса после долгой разлуки. Так визжи! Представь, что перед тобой — любимый, единственный в мире Ваня! Герой! Красавец! Супермен! Прыгай ему на грудь, души поцелуями! В чём проблема-то, не понимаю?
Бедняжка обречённо мотнула головой:
— Не могу. Простите.
Ване вдруг стало весело. Алиса была восхитительно хороша в эту злую для неё минуту: снежно-белое личико, прохладные тени ресниц, огромные глаза. Краше любой Снегурочки. Царицын понимал, отчего трепещут ресницы и холодеют пальчики президентской дочки. Бедняжка боится… сыграть слишком верно! Чтобы он, проклятый Иван Царицын, не возомнил невозможного… А то взбредёт ему, глупому, в голову, что сердце Василисы страдает, что она помнит каждую минуту того незабываемого бала в Георгиевском зале Кремля.
Ханукаин продолжал что-то горячо говорить Василисе, она отчаянно мотала головой, повторяя:
— Не могу, не могу, правда…
И вдруг — она сделала решительный шаг вперёд. Наверное, так шагают с моста в пропасть.
Она подошла вплотную к Ивану, подняла на него свои страдающие глаза и сказала решительно, но в то же время нежно и трепетно:
— Я правда люблю тебя, Ваня. И убежала за кулисы.
Ханукаин, тихо оседая, без сил опустился жирным задом на сцену.
— Вашу ж мать! — только и молвил он.
— Кажется, вы открыли гениальную актрису, — с усмешкой молвил Лео Рябиновский, — я всегда говорил.
Рыжий Малкин подскочил, вытирая мутные слёзки:
— Я поздравляю, шеф! Такая Снегурочка… все растают! Все будут рыдать!
Режиссёр измождённо высморкался в бумажную салфетку, сунул её Малкину в нагрудный карман и вдруг недобро нахмурился:
— Боюсь, коллеги, мы рано радуемся. Здесь больше, чем игра. Тут реальность. Девочка действительно втюрилась в Ивана Царевича.
— То есть, как? — глаза Рябиновского блеснули.
— Она слишком молода, чтобы так играть, — глухо произнёс Ханукаин, приобнимая Лео за плечо. — Сами того не ведая, мы заставили её проговориться. Здесь — реальная подростковая любовь. Как говорится, с первого взгляда. Впрочем, наплевать. Главное — результат. Для моего шоу этого достаточно.
Ваня готов был провалиться сквозь землю. Точно сговорившись, все вокруг дружно решили, что Алиса влюблена в него по уши. Но всё-таки что это было? Внезапное проявление врождённого актёрского дара? А может быть, жестокое девчоночье издевательство? Или невольный крик души, пробившийся сквозь лёд презрения и ненависти?
Царицын был так смущён и взволнован, что не сразу понял, что за конверт сунул ему в руки один из менеджеров финансового отдела. Ваня опустился на стул возле кофейного автомата, гудевшего, как осиный рой в гнилом дереве. Вокруг автомата тоже всё гудело и роилось. Он выпил две чашки, прежде чем сообразил: это же деньги. Честно заработанный аванс…
Он сунул пакет за пазуху — пошёл отрабатывать. Пробная репетиция с участием нового актёра продолжалась всю ночь. Ваня щёлкал мизансцены, как орешки, особенно удавались те, где нужна была сила, ловкость, эффектная фраза, Гонялся за Бабой-ягой на метле, подвешенной сверху, на ма- тарзанки, на прозрачном полимерном тросе. Сражаясь Псом-рыцарем, ловко орудовал пластмассовым двуручным мечом. Сурово и зрелищно шествовал крестным ходом вместе с другими русскими витязями.
Успех был безусловный. Новые коллеги (включая, как ни странно, Лео Рябиновского) были от Ивана-дурака в совершенном восторге: он словно родился в этой алой сорочке, словно создан был для своей непростой роли. Визажисты лишь немного скорректировали причёсочку — и славянский мальчик, прыгая по сцене в казачьих сапогах, смотрелся, по авторитетной оценке режиссёра, «дивно, аутентично».
Наутро главный выжигатель столицы Иван Царицын, согревая евродоллары теплом разгорячённого сердца, выехал в штаб, на Никитский бульвар.
Фургон с рекламой фирменного магазина с трудом заехал на тесный дворик.
Когда распахнулись серебристые дверцы, мальчишки обалдели: внутри, завёрнутые в промасленную плёнку, томились титановые создания неземной красоты, с амортизаторами и коробками передач, с гибкими рамами…
Когда белобрысый рейнджер Берендейка (Игорь Берестов, школа № 57, 7 «Б», две тройки в четверти) приближался к вороному, свирепо скалящему хромированные челюсти велосипеду, его круглые глаза глядели с такой трепетной любовью, что становилось ясно: точно так же двести лет назад лихой желтоусый предок Берендейки (Никанор Берестов, Белоцерковский казачий полк, 3-я рота, два Георгиевских креста за последнюю кампанию) подступался к трофейному чистокровному жеребцу.
А Васе Жукову, атаману замоскворецкой велосотни войска, ничего не досталось. «Погоди немного, — Царицын похлопал по плечу. — Я заказал тебе лучшую машину. Её не было в магазине, обещали привезти через месяц. Ты уж потерпи…» Вася улыбался немного растерянно, но кивал.
Мимо мельчайший из казачков, двенадцатилетний Гриня по прозвищу Скоростной Ушастик, вёл новый байк в поводу — видимо, не дерзая подняться на высоту кожаного седла.
— Привыкайте, парни, к новой жизни! — смеялся Царицын, наблюдая, как парни с благоговейными лицами разворачивают промасленные чехлы. — Со мной не пропадёшь. На следующей неделе закупим настоящие шлемы, со встроенными наушниками для радиотелефона!
К полудню начали собираться подземные «муравьи».
Поначалу подходили с растерянными лицами — как-то неловко было общаться с великим Царевичем напрямую, без уволенного Митяя Муравья. Но гномы видели пакеты с «алладинами», разложенные на лавках, и преображались. Мерили прямо здесь, вкусно щёлкая клапанами, затягивая ремни.
Ахали, восторженно орали: «Йес!» Потом Царицын вынес большой мешок и предложил каждому запустить руку внутрь. Там были радиопередатчики, достаточно мощные, чтобы связываться под землёй. «Муравьи» отходили с красными от счастья лицами, с «взрослыми» рациями, горделиво нацепленными на грудь. Царицын, возбуждённый, в распахнутом пальто, вручал, пожимал руки. Оказывается, многих «муравьев» он помнил по именам, и «муравьи» смущались, как первоклашки, когда великий Царевич внезапно доверительно бил в плечо.
— Здорово, Данила. Это тебе.
И вручал очередной подарок: крутые спецназовские перчатки, или хронограф с подсветкой, или моток драгоценного гроса для спуска по вентиляционным шахтам.
Фирменный фургон отчалил, и почти сразу в ворота въехал чёрно-синий горбатый седан с красивой надписью на дверце: «Khan shows entertainment company».
Мальчишки переполошились, в руках стрелков заблестели рогатки.
Телепайло, дежуривший на крыше особнячка, успел вложить в резинку стограммовую гирьку. Сбоку, придерживая под драными пальтишками биты, пододвинулись братья-близнецы Солоухины из спортивной школы «Торпедо».
Царицын взмахом руки расслабил бойцов: «Это за мной».
Из машины вышел немолодой человек в кожаной курточке, наголо бритый, в золочёных очках. Он с лёгким поклоном расаспахнул перед Царицыным заднюю дверцу:
— Пора ехать на репетицию.
Главный выжигатель обернулся к своим:
— Сегодня выходной, отмечаем обновки. Я на мобильной связи.
Парни стояли с разинутыми ртами.
Царицын, пряча довольный блеск в глазах, полез было в машину, как вдруг сбоку кто-то ухватил за плечо. Петя. Друг Тихогромыч.
— Слушай, брат. В общем… Ася спрашивала, как ты по-живаешь. Надо бы съездить к ней. Ведь обещал, помнишь.
— Конечно. Вечером, — Царицын поспешно захлопнул дверцу.
А под землёй, совсем рядышком, неподалёку от церкви Феодора Студита, сидел и позорно, как девчонка, плакал бывший главарь подземной молодёжи Митяй Муравей. Он остался совсем один.
Впрочем, нет: через полчаса приполз неунывающий Бахыт, один из самых древних и самых грязных «муравьев», с выбитыми передними зубами и вечно слезящимися глазками. Дёрнул за плечо.
— Не плачь, Митяха. Пойдём в метро покатаемся, украдём чего-нибудь.
Митяй шмыгнул носом, молча отцепил Бахытову руку и ушёл через заброшенный «тассовский лабиринт» в сторону Дома журналистов.
Он шёл без фонаря, на ощупь — по привычке забирая ближе к реке. Все муравьи знали, что под набережной в зимнее время, особенно в оттепели, ходить нельзя: сбросы талой воды заливают коллектор чуть не до потолка. Митяю было наплевать.
Через четыре часа, ни разу не выбираясь на поверхность, не зачерпнув воды, он добрался до Воробьёвых гор. Тут, под университетскими фонтанами, был его старый штаб. Митяй уже не плакал.