Никос Казандзакис – Последнее искушение (страница 4)

Но тут рыжебородый обратился к нему:

– Закрой дверь, – прорычал он. – Разговор есть.

Услышав злобный голос, юноша вздрогнул, закрыл дверь и, присев на верстак, приготовился слушать.

– Я пришел, – сказал рыжебородый. – Я пришел, все уже готово.

Он умолк, отшвырнул прочь кукурузный початок, поднял жестокие голубые глаза и вперил взгляд в юношу. Его толстая, изрезанная морщинами шея напряглась.

– А ты готов?

Свет становился все сильнее, и лицо рыжебородого было теперь хорошо видно. Лишенное согласованности и противоречивое, это было не одно, а целых два лица. Одна его половина смеялась, другая угрожала, одна испытывала мучения, другая оставалась неподвижной, словно была вырезана из дерева. А если на какое-то мгновение обе половины обретали согласие друг с другом, за их примирением чувствовалось продолжение непримиримой борьбы Бога с Демоном.

Юноша молчал. Рыжебородый искоса бросил на него гневный взгляд.

– Ну, так что: ты готов? – повторил он свой вопрос и уже было поднялся, чтобы схватить юношу за плечо, встряхнуть, разбудить его и заставить дать ответ, но не успел сделать этого.

Послышался рев трубы, и на узкую улочку вдруг въехали всадники, за которыми тяжелым размеренным шагом шли римские солдаты. Рыжебородый сжал руку в кулак и воздел его к потолку.

– Боже Израиля, – прорычал он. – Пришел час. Сегодня!.. Не завтра – сегодня!

Он снова повернулся к юноше.

– Ты готов? – опять спросил рыжебородый и, не дожидаясь ответа, заговорил: – Нет! Нет, ты не понесешь крест! Это я тебе говорю! Народ собрался, Варавва и его удальцы спустились с гор. Мы сокрушим темницу, вырвем оттуда Зилота, и тогда свершится – не смей качать головой! – тогда свершится чудо! Спроси об этом у своего дяди раввина! Вчера он собрал всех нас в синагоге – только ты не изволил явиться туда! – собрал нас и стал говорить с нами. «Мессия не придет, – воззвал он, – Мессия не придет до тех пор, пока мы будем сидеть сложа руки! Бог и народ должны вместе бороться за то, чтобы Мессия явился!» Так и сказал – слышишь! – одного Бога недостаточно, вот как, одного народа недостаточно – они должны быть вместе, понятно?!

Он схватил юношу за плечо, встряхнул его:

– Слышишь? О чем ты думаешь? Ты должен был прийти туда, ты должен был послушать своего дядю, ты должен был взяться за ум, несчастный! Ведь Зилот, которого хотят распять сегодня нечестивые римляне, возможно, и есть Тот, кого ожидало вот уже столько поколений! Если мы оставим его в беде, если мы не бросимся спасать его, он так и умрет, не явив нам, кто он есть на самом деле. Если же мы бросимся спасать его, свершится чудо. Ты спросишь, какое чудо? Он сбросит рубище, и на главе его воссияет царский венец Давидов! Мы все рыдали, а почтенный раввин воздел руки к небу и возгласил: «Боже Израиля! Сегодня! Не завтра – сегодня!» И тогда все мы воздели руки, хватая ими небо, и стали взывать, угрожать и рыдать: «Сегодня!.. Не завтра – сегодня!» Слышишь меня, Сыне Плотника, или я говорю на ветер?

Устремив взгляд из-под полуприкрытых век в противоположную стену, на которой висел ремень с острыми гвоздями, юноша слушал. Из-за резкого, грозного голоса рыжебородого из соседней комнаты доносились приглушенные, хриплые звуки – тщетные усилия престарелого отца: он шевелил устами, пытаясь заговорить… Оба голоса сливались в сердце юноши воедино, и вдруг ему показалось, что всякое человеческое усилие обречено на поражение.

Рыжебородый схватил юношу за плечо, встряхнул его:

– О чем размечтался, полоумный? Ты слышал, что говорит брат твоего отца, почтенный Симеон?

– Так Мессия не придет… – проговорил юноша, устремив взгляд на только что изготовленный крест, залитый нежным розовым светом утренней зари. – Нет, так Мессия не придет. Он никогда не отречется от рубища, не станет носить царского венца, а народ не бросится спасать его. И Бог тоже не сделает этого. Мессии не будет спасения. Он умрет в рубище. Все, даже самые верные последователи, покинут его, и он будет умирать в одиночестве на вершине пустынной горы, а главу его будет венчать терновый венец.

Рыжебородый повернулся и изумленно глянул на юношу. Одна половина его лица сияла, другая была покрыта мраком.

– Откуда ты знаешь? Кто тебе сказал это?

Юноша не ответил. Он соскочил с верстака – было уже вполне светло, – схватил горсть гвоздей и молоток и бросился к кресту. Но рыжебородый опередил его: одним прыжком он очутился у креста и стал яростно колотить по нему кулаками и плевать на крест, словно это был человек. Когда он обернулся, его борода, усы, брови укололи юношу в лицо.

– Тебе не стыдно? – кричал рыжебородый. – Все плотники в Назарете, Кане и Капернауме отказались изготовлять крест для Зилота, а ты… Тебе не стыдно? Не страшно? Что, если Мессия придет и застанет тебя за изготовлением креста для него? Что если Зилот, которого распинают сегодня, и есть Мессия? Почему у тебя не хватило мужества ответить центуриону, как ответили другие: «Я не изготовляю крестов, на которых распинают героев Израиля!»

Он встряхнул отрешенного плотника за плечо:

– Что же ты молчишь? Куда ты смотришь?

Рыжебородый ударил юношу, прижал его к стене.

– Да ты трус, – бросил он с презрением. – Трус! Трус! Слышишь? Ты не способен ни на что!

Зычный крик рассек воздух. Рыжебородый оставил юношу и повернул свою образину к двери, прислушиваясь. Шум и гам, мужчины и женщины, многолюдная толпа, крики: «Глашатай! Глашатай!» В воздухе снова раздался зычный голос:

– Сыны и дщери Авраама, Исаака, Иакова! Повеление властелина! Слушайте и внимайте! Закрывайте свои мастерские и таверны! Прекращайте работу в поле! Пусть матери возьмут детей своих, а старцы – посохи и ступайте поглядеть! Ступайте поглядеть и вы, калеки убогие, глухие и паралитики! Поглядеть, как карают тех, кто осмелился поднять голову против владыки нашего – императора, да живет он многие лета! Поглядеть, как умрет преступный мятежник Зилот!

Рыжебородый открыл дверь и увидел угрожающе молчащую толпу, увидел стоявшего на камне глашатая – худощавого, с длинной шеей, с длинными ногами, с непокрытой головой. Увидев его, рыжебородый сплюнул.

– Будь ты проклят, предатель! – прорычал он и яростно захлопнул дверь.

Рыжебородый повернулся к юноше. Глаза его горели гневом.

– Полюбуйся на сына твоего отца – предателя Симона! – произнес он со злостью.

– Он не виноват. Это моя вина, – скорбно сказал юноша. – Моя…

И добавил:

– Из-за меня мать прогнала его из дому… Из-за меня… И теперь он…

Половина лица рыжебородого – та, на которой был свет, – смягчилась, словно испытывая сострадание к юноше.

– Как же ты думаешь искупить все эти прегрешения, несчастный? – спросил он.

Юноша ответил не сразу. Несколько раз он раскрывал уста, но язык не повиновался ему.

– Собственной жизнью, своей собственной жизнью, брат Иуда, – наконец с трудом произнес он. – Ничего другого у меня нет.

Рыжебородый вздрогнул. В мастерской было уже достаточно света, который проникал через дверные щели и окошко в потолке. Большие, блестящие черные глаза юноши светились. Голос его был полон горечи и страха.

– «Собственной жизнью»? – Рыжебородый схватил юношу за подбородок. – Не отворачивайся, ты уже взрослый, так имей мужество посмотреть мне в глаза! «Собственной жизнью»? Что ты хочешь сказать?

– Ничего.

Юноша молча опустил голову. И вдруг воскликнул:

– Не спрашивай! Не спрашивай меня, брат мой Иуда!

Иуда взял лицо юноши в ладони, чуть приподнял и долго смотрел в него, не произнося ни слова. Затем он все так же молча оставил юношу и направился к двери. Вдруг сердце его встрепенулось.

Шум снаружи все нарастал. От топота босых ног и шлепанья сандалий шел гул, в воздухе стоял звон бронзовых браслетов на руках и массивных медных колец на щиколотках у женщин. Стоя на пороге, рыжебородый смотрел, как из узких улочек появлялись люди, вливались в толпу и шли вверх – на другой конец селения, к проклятому холму, где должно было происходить распинание. Мужчины шли молча. Только ругательства иногда срывались из-за стиснутых зубов да палицы стучали о мостовую. Кое-кто сжимал спрятанный на груди нож. Женщины издавали пронзительные вопли. Многие из них сбросили с головы платки, распустили волосы и уже затянули причитания.

Толпу возглавлял почтенный раввин Назарета Симеон. Низкорослый, согнувшийся под бременем лет, скрюченный тяжкой хворью – он страдал чахоткой – раввин представлял собой жалкое нагромождение сухих костей, которое нерушимо держала, не давая ему развалиться, душа. Костлявые руки с громадными, словно когти хищной птицы, пальцами сжимали посох священника с двумя преплетающимися у навершия змеями и стучали им о камни. От этого живого мертвеца исходил дух горящего города. При взгляде на огонь, полыхавший в его глазах, казалось, что это дряхлое тело, состоящее из плоти, костей и волос, охвачено пламенем, а когда раввин отверзал уста, взывая «Боже Израиля!», над головой у него словно клубился дым. За ним следовали чередой, опираясь на посохи, согбенные ширококостные старцы с густыми бровями и раздвоенными бородами. Далее шли мужчины, за ними – женщины, и в самом хвосте – дети, каждый из которых держал в руке камень, а у некоторых свисала через плечо праща. Все они шли одной толпой, издававшей приглушенный, раскатистый гул, словно шумящее море.