Никос Казандзакис – Последнее искушение (страница 3)

Он засмеялся, поплевал на руки, распрямил громадные ножищи.

– Хватай его, ребята! – снова закричал рыжебородый и пустился бегом вниз с горы к Назарету.

Люди и горы расплылись дымкой и исчезли, сонные зеницы наполнились тьмой, лишенной сновидений, и уже ничего не было слышно в необъятном сне, кроме тяжелого топота ножищ, попирающих гору и устремляющихся долу.

Сердце спящего учащенно забилось. «Они идут сюда! Идут! – кричала в отчаянии его душа. – Идут!»

Он встрепенулся – так ему показалось во сне – поспешно вытолкал столярный верстак за дверь, свалил на него все свои инструменты – большие и малые рубанки, пилы, тесла, молотки, отвертки и, наконец, невообразимо тяжелый крест, над которым он трудился последние дни, – затем снова забился в опилки и стружки и стал ждать.

Странный покой – тревожный, сжатый, давящий, в котором не было слышно не только дыхания селения, но и дыхания Бога. Все, в том числе и бодрствующий демон, погрузилось в неизмеримо глубокий, темный, пересохший колодец. Сон ли, смерть ли, бессмертие или же Бог – что это было? Юноша испугался: он почувствовал приближение опасности, собрал все свои силы, поднес руку к горлу, в котором уже прерывалось дыхание, – и проснулся.

Он был весь в поту. Из всего сновидения запомнилось только, что кто-то преследовал его. Но кто? Был ли этот кто-то один или же преследователей было много? Были ли это люди или демоны? Он не помнил.

Юноша напряг слух, прислушался. Теперь в спокойствии ночи было слышно исходящее из множества грудей и множества душ дыхание селения. Где-то шелестело дерево, жалобно скулила собака, а на самом краю села мать медленно, надрывно убаюкивала младенца…

Ночь была полна хорошо знакомых, дорогих сердцу шорохов и вздохов. Молвила земля, молвил Бог, и юноша утихомирился. На мгновение ему стало страшно: казалось, что он остался один-одинешенек на всем белом свете.

Из стоявшей рядом лачуги, где спали родители юноши, донеслось тяжелое дыхание престарелого отца. Бедняга не мог уснуть: с мучительными усилиями он раскрывал и вновь смыкал уста, пытаясь заговорить. Годами терпит он эту муку, не в силах произнести членораздельно слова, лежит в постели разбитый параличом и тщетно пытается совладать с собственным языком. От натуги он исходит потом, изо рта у него текут слюни, и лишь изредка после страшного напряжения, уже придя в отчаяние, он все же собирает по слогам одно, всего лишь одно и неизменно одно и то же слово: «А-до-на-и! Адонаи» – и ничего больше… «Адонаи»… Когда уста его выдавливают это слово полностью, он успокаивается. На час-другой… Затем волнение снова овладевает им, снова шевелятся губы.

– Это моя вина… Это моя вина… – прошептал юноша, и глаза его наполнились слезами. – Моя…

В спокойствии ночи сын ощутил смятение отца и ему самому передалось это смятение: невольно он тоже стал шевелить ртом и обливаться потом. Он закрыл глаза, прислушиваясь, что делает престарелый отец, чтобы и самому делать то же самое, стонал и вместе со стариком в отчаянии издавал громкие нечленораздельные звуки, пока сон снова не овладел им.

Но лишь только сон овладел им, дом вдруг содрогнулся, верстак зашатался, инструменты и крест свалились наземь, дверь распахнулась настежь, и на пороге вырос во весь свой огромный рост хохочущий, с раскрытыми объятиями рыжебородый.

II

Юноша уселся на опилках, прислонившись спиной к стене. Над головой у него висел ремень с двумя рядами острых гвоздей. Каждый вечер перед сном он бичевал до крови свое тело, чтобы ночью оно оставалось спокойным и не буйствовало. Юноша был охвачен легкой дрожью: какие искушения снова явились ему во сне, он уже не помнил, – осталось только ощущение, что он спасся от большой опасности.

– Не могу, сил больше нет… – прошептал он со стоном, поднимая кверху глаза.

Новорожденный свет, робкий и тусклый, скользнул сквозь дверные щели. Бледно-желтая солома на потолке стала необычайно нежной и светилась, словно драгоценная слоновая кость.

– Не могу, сил больше нет… – снова прошептал юноша и негодующе стиснул зубы.

Вся его жизнь прошла вдруг перед взором, устремленным в пустоту. Посох отца, расцветший в день, когда тот обручился с его матерью. Гром, повергший затем обрученного долу и разбивший его параличом. Мать, которая только смотрит, молча смотрит на него, а он слышит ее немое сетование. Мать права, и поэтому сознание собственных прегрешений денно и нощно терзает ножом его сердце.

Последние годы он тщетно пытается одолеть Страх. Один только Страх и оставалось еще одолеть. Всех прочих демонов: бедность, любовь к женщине, радость домашнего очага, молодость – все это он уже одолел. Оставался один только Страх, который нужно одолеть, нужно осилить: он ведь уже мужчина, пришел его час…

«Если отец мой разбит параличом, я тому виной… Если Магдалина стала блудницей, я тому виной… Если Израиль все еще стонет под игом, я тому виной…».

На крышу соседнего дома, в котором жил его дядя раввин, должно быть, взлетел петух и гневно закричал наверху. Видно, ночь уже надоела ему, он истомился и теперь своим криком призывал солнце взойти.

Прислонившись к стене, юноша слушал. Солнце стучало в дома, и двери распахивались на этот стук. Улицы оживали. От земли, от деревьев, из щелей домов мало-помалу стали доноситься приглушенные звуки утра: Назарет просыпался.

Из соседней хижины послышался глубокий стон, и тут же гневный призыв раввина разбудил Бога, напоминая Ему о слове, которое Он дал Израилю.

– Боже Израиля! Боже Израиля! Доколе?! – взывал голос, и колени с глухим стуком торопливо ударялись о дощатый настил.

Юноша повернул голову.

– Молится, – проговорил он. – Кается, взывает к Богу. Сейчас станет стучать в стену, чтобы и я приступил к покаянию.

Юноша гневно нахмурил брови.

– Бога мне только не хватает, будто людей мало! – сказал он и с силой ударил кулаком в разделявшую их стену, давая яростному раввину знать, что он уже проснулся и приступил к молитве.

Юноша резко поднялся. Залатанная одежда соскользнула с его плеча, являя худощавое, загорелое на солнце, покрытое синими и красными ссадинами тело. Он торопливо поднял одежду и стыдливо прикрыл обнаженное тело.

Через окошко на него падал бледный утренний свет, озарявший нежным сиянием полное упорства, измученное, гордое лицо. Пушок вокруг щек и подбородка стал уже курчавой черной бородой, нос с горбинкой, пухлые губы, из-за которых, когда они приоткрывались, проглядывали белоснежные зубы. Лицо юноши не было красиво, но в нем таилось какое-то волнующее очарование. Быть может, причиной тому были густые, очень длинные ресницы, бросавшие на все лицо удивительную голубоватую тень. Или большие, блестящие черные глаза, полные света, тьмы, ужаса, нежности. Они манили, словно глаза змеи, и тот, на кого они глядели из-под длинных ресниц, испытывал головокружение.

Юноша отряхнул опилки, забившиеся под мышки и запутавшиеся в бороде. Слух его уловил приближение тяжелых шагов. Он узнал эти шаги.

– Это он. Он снова здесь. Что ему нужно от меня? – измученно простонал юноша, вслушиваясь в звук приближающихся шагов, и поплелся к двери.

Вдруг он испуганно замер на месте: кто мог выставить за дверь его верстак, нагромоздив на него крест и инструменты? Кто и когда?

Ночь полна демонических сил, полна видений. Пока мы спим, дверь человеческого жилища открыта для них, и они навещают людей, устраивая беспорядки и в нашем доме, и в нашем рассудке.

– Этой ночью кто-то посетил меня во сне… – тихо прошептал юноша, словно опасаясь, что этот кто-то еще находится рядом и слышит его. – Да, конечно, кто-то приходил сюда ночью. Бог? Бог или Демон? Кто может отличить их друг от друга? Они меняются обличьями: случается, что Бога скрывает мрак, а Демон исполнен света, и разум человеческий приходит от этого в смятение…

Он содрогнулся в ужасе. Куда идти? Два пути открывались перед ним – какой из них выбрать?

Тяжелые шаги слышались все ближе. Юноша в отчаянии озирался вокруг, словно ища, куда бы спрятаться, где бы укрыться. Он боялся этого человека и не желал видеть его. Глубокая старая рана зияла внутри него и не могла затянуться.

Когда они были детьми, тот, другой – он был старше на три года – однажды во время игры повалил его наземь и отколотил. Получив взбучку, мальчик присмирел и не проронил ни слова. Но с тех пор он больше не играл с детьми. Стыд и страх мучили его. Скорчившись, сидел он одиноко во дворе своего дома и думал, что придет день, когда он смоет позор, покажет всем, что он лучше любого из них, и одержит верх над всеми. И сейчас, спустя столько лет, эта рана так и не затянулась, продолжая кровоточить.

– Он все еще преследует меня? – проговорил юноша. – До сих пор? Что ему нужно от меня? Не стану открывать!

Удар ногой сотряс дверь, и юноша сорвался с места. Собрав все силы, он отодвинул верстак и открыл дверь. На пороге стоял верзила с курчавой рыжей бородой. Он был возбужден, бос, с распахнутой грудью и жевал кукурузу, держа в руке жареный початок. Верзила медленно обвел взглядом мастерскую, увидел прислоненный к стене крест, и его образина нахмурилась. Затем он шагнул и вошел внутрь.

Присев на корточки в углу, верзила яростно грыз кукурузу и молчал. Юноша стоял, отвернувшись от него, и смотрел через открытую дверь наружу. Узкая, только что пробудившаяся ото сна улочка, над которой еще не успела подняться пыль. Влажная земля благоухала. Свет и ночная роса повисли в листве растущей напротив маслины, и казалось, что дерево радуется. Очарованный юноша вбирал в себя утренний мир.