Николя Бёгле – Инспектор Сара Геринген. Книги 1 - 3 (страница 14)
Элиас Лунде в отчаянии закрыл лицо руками и помотал головой:
— Блин, вот дерьмо… Я ничего об этом не знаю! Да, иногда нам приказывали привести этих двух пациентов в подвальный этаж, но дальше директор уже занимался ими самостоятельно, нам он не разрешал входить в палату. И кстати, не очень-то хотелось. Даю вам слово, я больше ничего не знаю! Если б знал, сказал бы, чтобы выбраться из этого дерьма…
— Вы заметили что-нибудь странное в поведении Четыре-Восемь-Восемь за последние несколько дней?
— Вроде нет…
— Подумайте.
— Ох… Ну, может, он был взбудоражен больше, чем обычно. И этот крик… Он часто кричал без видимого повода, но сегодня ночью…
— Ладно, спасибо, — подвела итог Сара. — Мне придется продлить ваше содержание под стражей еще на сутки.
Выходя и запирая за собой дверь, она слышала, как санитар сокрушенно бормочет под нос проклятия.
Сара выпила еще кофе, собралась с мыслями и наведалась ко второму свидетелю.
Леонард Сандвик, сутулый седой человек лет шестидесяти, кругами ходил по комнате. Мешки под глазами, взгляд усталый и встревоженный, сразу отметила Сара. Попросив его сесть, она тоже устроилась за столом и велела подробно рассказать о том, что произошло ночью.
— Попробую… — вздохнул Сандвик. — Но сначала скажите, сколько пациентов и сотрудников больницы сумели спастись из пожара.
— Пока не известно. Рассказывайте.
Санитар качнул головой — мол, понял, не я здесь задаю вопросы, — и заговорил по существу:
— Я делал инъекции снотворного пациентам с бессонницей. Было, кажется, около пяти утра. Вдруг раздался крик, жуткий вопль, но я не мог отреагировать сразу — нужно было закончить процедуру. Да и надо сказать, пациент Четыре-Восемь-Восемь у нас славился своими криками, орал не в первый раз, так что меня это не сильно обеспокоило. А потом зазвонил дежурный телефон, и я понял, что возникла проблема. Прибежал в палату и увидел Четыре-Восемь-Восемь — рот разинут, глаза выпучены, руками за горло держится. Мертвый.
— Когда вы поступили на службу в "Гёустад", господин Сандвик?
— Э-э… очень давно. Погодите-ка, вроде бы…
— Вспоминайте, не торопитесь.
— Вспомнил! Двадцать второго ноября семьдесят девятого года, тридцать шесть лет назад. — Он вздохнул. — Да-а, тридцать шесть с лишним, надо же… И как-то ухитрился не спятить за эти годы…
— Значит, вы работали в "Гёустаде", когда туда привезли пациента Четыре-Восемь-Восемь?
— О нет, он уже был там, когда меня наняли.
— Правда? Директор сказал мне, что Четыре-Восемь-Восемь тоже провел в "Гёустаде" тридцать шесть лет.
— Ну, может, его привезли незадолго до моего прихода, но он точно уже был там. Поверьте, уж это я хорошо помню — Четыре-Восемь-Восемь в первое время неслабо портил мне жизнь.
— Вы наблюдали за этим пациентом тридцать шесть лет. Что можете о нем сказать?
— Да немного. Грустный, молчаливый, несчастный человек…
— Он всегда находился в палате C32?
Вопрос застал санитара врасплох. Сара, до этого смотревшая в блокнот, вскинула глаза в ожидании ответа, который запаздывал. Леонард Сандвик покусал нижнюю губу с видом человека, почуявшего неприятности, но все же кивнул, отведя взгляд:
— Да, в C32.
— Нелегко, наверное, было инсценировать его смерть в секторе А.
— Слушайте, не знаю, что вам там наговорил Элиас, но… Поверьте, мы с ним всего лишь выполняли приказ директора. Господин Грунд велел перенести тело — мы перенесли. И поступили так только потому, что боялись потерять работу. Пусть это и неправильно. Мне скоро шестьдесят, другое место я не найду, а мне семью кормить надо. Понимаете? Если б я послал шефа к черту с его приказами, он выставил бы меня за дверь!
— Почему директор решил перенести тело?
— Он сказал, нужно позаботиться о репутации больницы — дескать, в секторе C мрачно и грязно… Но я с вами согласен, тут дело нечисто.
— С какой целью директор ставил опыты на пациентах, которых вы по его приказу приводили на подвальный этаж?
— Вы и об этом узнали? Извиняюсь, не в курсе. Единственное, что могу сказать, — это что Четыре-Восемь-Восемь в последний раз был в подвале два дня назад. Я сам его туда привел, ждал в коридоре и услышал крик… честное слово, прямо-таки нечеловеческий. Я чуть не обделался от страха.
"Опять этот нечеловеческий крик", — мысленно отметила Сара. Показания свидетелей обросли странными подробностями, но это не помогло ей продвинуться в расследовании.
— Кто-нибудь навещал пациента Четыре-Восемь-Восемь в "Гёустаде"? — спросила она.
Леонард Сандвик цинично хмыкнул:
— Как это ни печально, никто. За тридцать шесть лет я не видел ни одного посетителя, желавшего пообщаться с нашим крикуном. Он старел в одиночестве, день за днем, в своей палате… Инспектор, что теперь со мной будет?
Интуиция подсказывала Саре, что от Сандвика она больше ничего не добьется — либо он уже рассказал все, что знает, либо они с Элиасом Лунде ловко ее обманывают.
— Госпожа инспектор, можно мне позвонить жене? — спросил санитар с отчаянием человека, осознавшего, что его жизнь пошла прахом.
— Позвоните через два часа, когда в вашем доме закончится обыск. Вы останетесь под стражей еще на сутки.
Сандвик подавленно уставился в пол.
Закрыв за собой дверь, Сара подозвала офицера Ганса.
— Что-нибудь выяснили? — спросил он, запирая замок.
— Оба санитара признались в том, что перенесли труп в другую палату, но всю ответственность перекладывают на директора. И уверяют, что не знают, с какой целью Ханс Грунд ставил опыты на пациентах в подвале больницы. Отчет о вскрытии еще не готов?
— Пока нет. А Ханс Грунд не вышел из комы.
— Съезжу-ка я… — Сара не договорила — пришлось опереться рукой о стену и закрыть на секунду глаза, чтобы справиться с головокружением.
— Вам плохо? — забеспокоился помощник.
— Нет, все в порядке, просто последствия пожара. Съезжу-ка я перекусить.
— По-моему, вам лучше поехать домой и отдохнуть.
— Времени нет, — отрезала Сара.
К своему внедорожнику она шла, осторожно ступая, а сев за руль, поднесла руку к ключу зажигания и замерла. Было одиннадцать утра, сил никаких не осталось. Что делать дальше? Погрузиться в работу, чтобы не думать о личной жизни, и рассчитывать на допинговый эффект адреналина, а потом грохнуться в обморок где-нибудь посреди управления в окружении обалдевших коллег? Мало того что это не пойдет на пользу ее репутации, так ей же еще на дверь укажут — принудительно отправят в отпуск, отстранив от расследования. А это худшее, что сейчас с ней может случиться. Именно сейчас.
Тогда, наверное, надо часок поспать. А где? В машине? Здесь не удастся толком отдохнуть. Дома? От одной только мысли о доме у Сары начинался приступ паники. У сестры? Но у нее сейчас не хватит энергии ни на объяснения, ни на то, чтобы сдержать истерику. Да и отлучаться надолго в разгар расследования нельзя. Однако организм не оставлял ей выбора: руки и ноги мелко дрожали, горло сводило от подступавших рыданий.
В этот момент завибрировал мобильник на пассажирском сиденье — пришла эсэмэска. На экране со всем цинизмом высоких технологий высветился отправитель: "Любимый".
Телефон выскользнул у Сары из рук. Двигаясь, как проржавевший автомат, она завела мотор, и внедорожник, развернувшись в тени огромного здания Главного управления полиции, помчался к скромному отелю на окраине Осло.
Глава 7
Сара проснулась внезапно. Сердце колотилось так, что казалось, сейчас затрещат ребра. Рядом на подушке звенел мобильный телефон. В руке она сжимала листок, на котором, перед тем как заснуть, набросала лицо старика с широко открытым в крике ртом и надписью на лбу "488". Но рисунок был едва различим, словно тонул в сумерках, хотя предполагалось, что сейчас самый разгар дня.
"Обожженный глаз воспалился! В рану попала инфекция! Я слепну!" — с ужасом подумала Сара. Потянулась к телефону, но как раз в этот момент звонок оборвался. Сквозь пелену она прочитала на экране имя судмедэксперта, а потом взгляд упал на время.
Рывком вскочив с кровати, Сара бросилась к окну и отдернула занавеску, чуть не сорвав ее с карниза, — сумеречная дымка перед глазами получила мгновенное объяснение, а другое опасение, из-за которого бушевало сердце, подтвердилось: со зрением все в порядке, просто на улице ночь. Фонари печально освещали неоновую вывеску отеля "Харальдшейм", в котором она сняла номер. Снова шел снег.
Было 23:36. Переизбыток эмоций в сочетании с лексомилом вырубил ее почти на двенадцать часов.
В журнале мобильника оказались десяток пропущенных вызовов и семь сообщений — текстовых и голосовых. Сара накинула парку, сбежала по лестнице, бросила ключ на стойку портье и выскочила в ледяную темноту, на ходу читая эсэмэски.
Первая была от айтишников — ее извещали, что фотографии стен палаты C32 загружены и доступны по ссылке с телефона. Вторая пришла около пяти часов от помощника, Норберта Ганса. Он писал, что пожар потушен, в здании найдены шестнадцать погибших, но пока не установлено, кто из них пациенты, кто сотрудники "Гёустада", а санитарам Эли-асу Лунде и Леонарду Сандвику разрешили позвонить домой и все еще держат под стражей.
Третья, полученная около 20:00, тоже была от Норберта. Он беспокоился из-за того, что от Сары нет вестей, и сообщал, что госпожа Грунд рвалась к мужу в больницу, но ее не пустили в интересах следствия. Сара мысленно одобрила это решение и открыла голосовую почту.