Николай Жилин – Отрок и старец (страница 2)

Внутри было темно, тесно, пахло сыростью и старым деревом. На стене висела икона Николая Чудотворца — потемневшая, облупившаяся, но лик святого смотрел добрыми, строгими глазами, и Ванюша почувствовал, как на сердце становится легче.

Отец Серафим достал из котомки огарок свечи, зажег от кресала, поставил перед иконой. Свеча горела тихо, ровно, желтым светом, и в этом свете лик Николая Чудотворца словно ожил, стал теплее, ближе.

— Помолимся, Ванюша, — сказал старец. — Путь долгий начали, просить нужно заступничества, помощи.

Они встали на колени на холодный земляной пол, и отец Серафим начал молитву — тихо, нараспев, словно разговаривал с кем-то невидимым, но близким, родным. Ванюша повторял слова за ним, не все понимая, но чувствуя, как эти слова поднимаются вверх, уходят сквозь потолок, сквозь крышу, в небо, к Тому, Кто слышит все молитвы, даже самые тихие.

Когда вышли из часовенки, солнце стояло высоко, грело по-летнему, и на поляне было так тихо, так светло, что Ванюша впервые с утра улыбнулся.

— Отдохнем, сынок, — сказал отец Серафим, опускаясь на траву у часовенки. — Перекусим, сил наберемся.

Он развязал котомку, достал хлеб — черный, грубый, пахнущий закваской, — отломил кусок, протянул Ванюше. Достал луковицу, соль в тряпочке, кусочек сала. Они ели молча, медленно, и хлеб казался Ванюше вкуснее, чем в монастырской трапезной, будто дорога прибавляла ему вкуса.

— Отче, — спросил Ванюша, когда доели, — а ты когда-нибудь до этого в Москву ходил?

Старец усмехнулся, провел рукой по бороде.

— Давно это было, Ванюша, — сказал он. — Лет пятьдесят назад, может, больше. Я тогда еще молодой был, послушником в обители. Игумен послал меня с братом в столицу, за книгами церковными, за утварью. Шли мы тогда весной, снега только сошли, дороги — грязь по колено, но молодые были, не чувствовали усталости. Москва тогда другой была — меньше, деревяннее, храмов много, но не таких, как сейчас строят. Видел я царя тогда, издалека правда — ехал он на коне, в золотом кафтане, свита за ним, народ кланялся. Красота была, величие.

Он замолчал, смотрел куда-то вдаль, в прошлое.

— А потом вернулся в обитель, принял постриг, остался. Больше никуда не ходил, не было нужды. Думал, век доживу в кельи, в молитвах, а вот — опять в путь Господь зовет.

— Отче, а ты не жалел, что не женился? — спросил Ванюша после долгого молчания. — Что детей своих не было?

Отец Серафим посмотрел на него долгим взглядом.

— Хотел, сынок, — сказал он. — В юности хотел. Была девушка одна, в деревне нашей, красивая, добрая. Думал жениться, хозяйство вести. Но отец мой умер рано, мать осталась с детьми малыми, нужно было кормить, работать. Пошел я в монастырь не по зову сердца, а по нужде — там и еда, и кров, и труд есть. А потом... потом привык. Понял, что это и есть мой путь. Девушка та замуж вышла, детей народила, состарилась, умерла. А я остался. И не жалею.

Он встал, отряхнул рясу, взял посох.

— Пойдем, Ванюша, — сказал он. — День долгий еще, надо верст пять-шесть пройти, до деревни какой-нибудь. Ночевать в лесу холодно, лучше под крышей.

Они пошли дальше, и Ванюша думал о словах старца, о том, что у каждого свой путь, и путь этот не всегда выбираешь сам, иногда жизнь выбирает за тебя. И ему вдруг стало интересно — а какой путь у него? Останется ли он в монастыре, как отец Серафим, или уйдет в мир, как та девушка, что вышла замуж?

Но ответа не было, была только дорога, уходящая вперед, в лес, в неизвестность, и эта дорога казалась Ванюше теперь не страшной, а просто дорогой, которую нужно пройти, чтобы узнать.

Глава третья

К вечеру вышли на опушку, и лес расступился, открыл поля — убранные, пустые, с рядами стогов сена, темнеющих на фоне бледного неба. Вдали виднелась деревня — десяток изб, покосившихся, почерневших от времени, с соломенными крышами, с дымом, идущим из труб тонкими струйками. Собаки залаяли, почуяв чужих, но лай был не злой, а скорее любопытный, приветливый.

Отец Серафим остановился на краю деревни, снял шапку, перекрестился.

— Дай Бог, чтобы приняли, — сказал он тихо. — А не примут — переночуем в поле, под стогом, не впервые.

Они вошли в деревню, и сразу из крайней избы вышла женщина — старая, согнутая, в замотанном платке, в сером выцветшем сарафане. Она посмотрела на них, прищурилась, подошла ближе.

— Странники? — спросила она, и голос ее был хриплый, но не недобрый.

— Странники, матушка, — ответил отец Серафим, кланяясь низко. — Идем в Москву, святыню везем. Устали с дороги, просим приюта на ночь, переночевать. Не обидим, не потревожим, утром уйдем.

Женщина смотрела на них долго, изучающе, потом кивнула.

— Идите в дом, — сказала она. — Накормлю, спать уложу. Сама вдова, одна живу, сыновья на войну ушли, не вернулись. Дом большой, пустой, рада гостям.

Они вошли в избу, и Ванюша сразу почувствовал тепло — от печи, от запаха горячего хлеба, от чего-то неуловимого, что делает дом домом. Изба была чистая, прибранная, с иконами в красном углу, с лавками вдоль стен, с большой печью, занимавшей половину пространства. На печи сидела кошка — рыжая, толстая, мурлыкала, жмурясь.

— Садитесь, — сказала женщина, указывая на лавку у стола. — Сейчас щей налью, хлеба дам. Простая еда, но от души.

Она поставила перед ними чугунок со щами — густыми, наваристыми, пахнущими капустой и салом, отрезала от каравая два толстых ломтя хлеба, подала соль в деревянной солонке. Отец Серафим перекрестился, перекрестил еду, начал есть медленно, благоговейно, как ел всегда, даже в монастырской трапезной. Ванюша ел жадно, торопливо, щи казались ему вкуснее всего, что он пробовал, хлеб таял во рту, теплый, душистый.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.