Николай Жилин – Отрок и старец (страница 1)

Николай Жилин

Отрок и старец

Глава первая

Монастырь стоял на холме над рекой, его окружал сосновый бор, и с высоты белых стен мир казался бескрайним — леса, поля, деревни, дороги терялись в синей дымке горизонта. Ванюша никогда не выходил за ворота обители, вся его жизнь умещалась в пространстве между храмом, трапезной, келейным корпусом и огородом, где он полол грядки с капустой и репой, а по осени собирал яблоки в монастырском саду — румяные, пахнущие солнцем и медом.

Ему было двенадцать лет, может, чуть больше, точно не знал никто, даже игумен отец Иов, который принял его младенцем из рук странницы, оставившей сверток в белой холстине на крыльце храма холодным ноябрьским утром. Странница ушла, не назвав имени, а младенец плакал тонко, жалобно, и отец Иов взял его на руки, отогрел под рясой, накормил козьим молоком и нарек Иваном — в честь Иоанна Предтечи, крестителя и пустынника.

Ванюша рос среди монахов, среди молитв и колокольного звона, среди запахов ладана, воска, свежеиспеченного хлеба и травяных отваров, которые варил в своей келье отец Серафим, старый монах-травник, доживавший свой век в тихой молитве и послушании. Отец Серафим был худ, сухопар, с длинной седой бородой до пояса, с глазами светлыми и прозрачными, которые будто видели не поверхность вещей, а самую их суть. Он мало говорил, больше молчал, но когда говорил, слова его ложились в душу, как зерна в землю, прорастали потом долго, тихо, незаметно.

Ванюша любил отца Серафима больше всех в обители, ходил за ним по пятам, помогал собирать травы в лесу — зверобой, чабрец, мяту, — учился различать их по запаху, по форме листьев, по тому, как они шелестят на ветру. Старец учил его молитвам, читал Псалтирь нараспев, тихим, дребезжащим голосом, и Ванюша слушал, не всегда понимая слова, но чувствуя их силу, их особенный ритм, который успокаивал, укачивал, делал мир вокруг тихим и безопасным.

В тот день, когда игумен призвал их обоих в свою келью, было начало сентября, небо стояло высокое, прозрачное, воздух пах яблоками и дымом из монастырской печи, где пекли хлеб. Ванюша шел следом за отцом Серафимом по деревянным мосткам, перекинутым через лужи после ночного дождя, и сердце его билось тревожно — игумен редко звал к себе, обычно это значило что-то важное, непонятное, пугающее.

Келья отца Иова была просторной, светлой, с большим окном, выходившим на реку. На столе лежали книги, рукописные, в кожаных переплетах, пахло воском от догорающей свечи и чем-то еще — запахом бумаги, чернил, времени. Игумен сидел на лавке у окна, массивный, широкоплечий, с черной бородой, в которой пробивалась седина, с добрыми, усталыми глазами.

— Отец Серафим, — сказал он, поднимаясь навстречу, — благослови. И ты, Ванюша, подойди, не бойся.

Ванюша подошел, низко поклонился, как учили, сложив руки крестом на груди. Игумен положил ладонь ему на голову, тяжелую, теплую, и Ванюша почувствовал, как тревога отступает.

— Нужно вам в путь идти, — сказал отец Иов, обращаясь к старцу. — В Москву, в Успенский собор. Везти святыню — икону Божией Матери, что прислали нам из Киева. Передать нужно архимандриту Игнатию, настоятелю собора. Благословение везете и грамоту от меня.

Отец Серафим молчал, слушал, кивал медленно, будто соглашаясь не с игуменом, а с чем-то своим, внутренним.

— Долгий путь, отче, — сказал он наконец. — Верст триста, не меньше. Осень на дворе, скоро холода. Стар я стал, ноги болят, дорогу осилю ли — не знаю.

— Осилишь, — ответил игумен твердо. — Господь даст силы. А Ванюша с тобой пойдет, поможет, подопрет, если что. Мальчик крепкий, выносливый, пора ему мир увидеть, не только монастырские стены. Вырастет — сам решит, оставаться ли ему с нами или идти в мир. Но прежде должен мир узнать, понять, что там, за воротами.

Ванюша слушал и не верил — он, в Москву? В город, который видел только на иконах, где храмы стоят один к одному, где царь живет, где людей несметное множество? Страшно стало и радостно одновременно, будто перед прыжком в холодную реку с высокого берега.

— Благословляешь, отче? — спросил старец, глядя игумену в глаза.

— Благословляю, — ответил тот. — Ступайте с Богом. Икону возьмете в храме, я велел обернуть холстом, привязать к посоху. Харчей дам на дорогу, немного — хлеб, сало, мед. Монеты медные, если что — купить еды или переночевать. Но больше на людскую милость надейтесь, на Божью помощь. Идите тихо, молитесь, никого не обижайте, никому не докучайте. Вернетесь — расскажете.

Он обнял отца Серафима, потом Ванюшу, благословил крестным знамением. Ванюша вышел из кельи как во сне, ноги несли сами, голова кружилась, в ушах звенело. Он видел монастырский двор — братию, идущую на вечернюю службу, куриц, копошащихся у забора, осеннее солнце, низкое, золотое, заливающее белые стены медовым светом, — и все это казалось вдруг не таким знакомым, будто он уже покинул обитель, уже стал другим.

— Собирайся, Ванюша, — сказал отец Серафим тихо, положив руку ему на плечо. — Завтра на заре выходим. Возьми теплое, дорога долгая, ночевать придется под открытым небом. Да молись, сынок, молись — Бог не оставит.

Ванюша кивнул, не находя слов.

Вечером он сидел в своей келье — маленькой, узкой, с окошком в сад, с лавкой и соломенным тюфяком, на котором спал двенадцать лет. Собрал свое нехитрое добро — запасную рубаху, портянки, лапти, овчинный тулуп, который достался ему от умершего монаха, большой, длинный, но теплый. Положил все в холщовый мешок, перекрестился на икону Спасителя, висевшую в углу, и лег, но не спал — слушал, как за окном шумит ветер, как скрипят деревья, как вдали воет собака, и думал о дороге, о Москве, о том, что ждет его там, за воротами обители, в мире, который он не знал, но который звал, манил, пугал.

Утро пришло серое, холодное, с низкими облаками, нависшими над лесом, с туманом, ползущим от реки. Отец Серафим ждал у ворот, опираясь на толстый посох, с котомкой за плечами, с иконой, обернутой холстом, привязанной к посоху кожаным ремнем. Ванюша подошел, и они вместе поклонились воротам, перекрестились, и старец толкнул створку — тяжелую, дубовую, скрипнувшую на петлях.

За воротами была дорога — широкая, грунтовая, уходящая в лес, в туман, в неизвестность.

— Ну что, Ванюша, — сказал отец Серафим, глядя на эту дорогу, — пойдем?

— Пойдем, отче, — ответил мальчик, и голос его дрожал, но ноги шагнули вперед, первый шаг, второй, третий, и вот уже монастырь остался позади, скрылся за поворотом, а впереди был только путь.

Глава вторая

Дорога шла через лес — сосновый, густой, с высокими стволами, похожими на колонны древнего храма, с кронами, смыкающимися вверху в зеленый свод, сквозь который пробивались редкие лучи солнца. Под ногами хрустели сосновые иглы, мягкие, душистые, пахло смолой, грибами, сыростью. Отец Серафим шел впереди, медленно, размеренно, опираясь на посох, и посох его стучал по земле в такт шагам — глухо, ритмично, как удары сердца.

Мальчик шел следом, оглядывался то и дело, будто боялся, что дорога исчезнет, что они заблудятся, потеряются в этом лесу, который казался ему бесконечным. Прежде он ходил в лес с монахами собирать грибы и ягоды, но всегда недалеко, всегда так, чтобы видеть монастырские стены, слышать колокольный звон. А теперь стен не было, звона не было, был только лес, дорога, небо, скрытое ветвями, и тишина такой плотности, что казалось — она весома, давит на плечи.

— Отче, — спросил Ванюша, не выдержав молчания, — а далеко до Москвы?

— Далеко, сынок, — ответил старец, не оборачиваясь. — Верст триста, может, больше. Недели три идти, если Бог даст, если погода держаться будет. Зима рано в этих краях приходит, снега по колено, дороги заметает. Но, даст Бог, успеем.

— А если не успеем? — спросил Ванюша, и в голосе его была тревога.

Отец Серафим остановился, обернулся, посмотрел на мальчика долгим, спокойным взглядом.

— Тогда зазимуем где-нибудь, — сказал он. — В деревне, у добрых людей, или в скиту каком, если встретится. Господь не оставит, Ванюша. Он видит нас, ведет нас, знает, зачем мы идем. А мы должны только идти, не роптать, не бояться. Понимаешь?

Ванюша кивнул, хотя не совсем понимал. Он привык к монастырю, где все было ясно, предсказуемо — молитва, труд, еда, сон, снова молитва. А здесь, на дороге, ничего не было ясного, все было зыбким, неопределенным, зависящим от погоды, от людей, от чего-то неведомого, что отец Серафим называл Божьей волей.

Они шли молча, и постепенно Ванюша перестал оглядываться, перестал бояться. Лес вокруг был живым — где-то стучал дятел, пересвистывались птицы, в кустах шуршало что-то мелкое, пробегала белка, останавливалась на пне, смотрела круглыми глазами, исчезала. Солнце поднималось выше, туман рассеивался, и воздух становился теплее, прозрачнее, пахнущим осенью — прелой листвой, спелыми яблоками, дымом далеких костров.

К полудню лес расступился, открыл поляну — широкую, залитую солнцем, с высокой травой, уже пожелтевшей, клонящейся к земле. Посреди поляны стояла часовенка — маленькая, деревянная, потемневшая от времени, с покосившимся крестом на крыше. Отец Серафим подошел к часовенке, перекрестился, вошел внутрь. Ванюша вошел следом.