Николай Жевахов – Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине (страница 70)
Глазами, полными укора, смотрел Димитрий на новые порядки, на новых людей. Так всё измельчало, побледнело, слилось с общим серым фоном жизни. Куда девалась прежняя козацкая удаль – дитя слепой веры в силу правды, куда исчезли мощные характеры, носители этой веры… Притупилось нравственное чувство… Всё чаще попадались навстречу и пестрой вереницей проходили мимо люди осторожные, боящиеся проронить лишнее слово, равнодушные к правде, не замечающие никаких диссонансов в жизни и потому всегда спокойные, всегда невозмутимые… И мысли одна тяжелее другой тревожили старика, понимавшего, что христианство не может оправдать такого покоя, и в этой мысли находившего себе то утешение, какое примиряло его с бедствиями его мятежной жизни. Недолго прожил Димитрий на родине. Силы заметно покидали его, и, чувствуя приближение кончины, Димитрий написал свое трогательное завещание, проникнутое теплым религиозным чувством и нежной заботливостью о своей «пане малжонке», столь самоотверженно о нем заботившейся во время его «московского арешту». После обычного вступления Димитрий пишет:
«Неусипное всегда всякому, во временной жизни сущу, человеку подобает имети око, если хощет, даби непроходимий час смерти не постигл его неготова. Остерегает нас в том и учит Сам, рекий о себе: «Аз есмь смерть и живот». Чрез сокровенних зрителя Таин Своих, Иоанна Богослова, Христос Господь глаголя: «Буди бдяй; аще бо не будеши, приду на тя, яко тать; и не увеси в кий час приду на тя!». Сего ради и я, не так глубокою многих лет старостию, яко тяжким многих трудов и клопотов претрудненний бременем, имеючи на доброй и свежой безвестныя смерти час памяти, и желаючи того, – да смерть, акы тать, спящи ми сном небрежения, не подкопает храмини тела моего и не похитит внезапу сокровища живота моего; бодрость мою и безсонное бдение сим требующому, ведати предъявляю. Егда хотя телом слабосилен, разумом еднак и умислом всецело, по милости Творца моего, здрав; имению, мне от Него данному, таковую, сим крайней воле моей тестаментом, чиню репартицию:
Душу мою грешную в руце Его безконечнаго вручаю милосердия, з несуменною моля верою, да, по Своей велицей милости и по множеству щедрот Своих, помилует и царствия Своего небесного сотворит наследницею! Тело же, яко от земле составленное, да земле предастся, обычным хрестьиянским обрядком, в обытеле святой Густынской, при гробах родителей моих, – жена и потомки мои должны иметь попечение. На сорокоустое же мене грешнаго поминание до церквей Божиих и обителей святых имееть датися мое определение, якое в особливом реестру есть зде виражено нижей. Прочее же собрания моего имение так диспоную сим объявлением».
«Первородному» сыну своему Андрею, Димитрий Лазаревич отдавал те грунты, «якие от раздачи разним особам осталися» и которыми он владел, по возвращении отца из «московскаго арешта». Себе до смерти и жене своей, после его смерти, завещатель оставлял те грунты, которыми распоряжалась последняя и «до которых грунтов спод арешту московскаго милостивым указом ея императорскаго величества» в дом свой он был отпущен. Эти грунты, еще проживая в Москве, Димитрий Лазаревич думал отдать в полную собственность своей «пане малжонце», рассчитывая доходами с них уплатить накопившиеся долги. «А хто бы, – продолжает завещатель, – с потомков наших, а хотя ис посторонних людей мел при ей старости, до кончини жития ей досмотрети и достойную материнскую честь, пошановане и всякое послушенство отдавати и кости ея християнским обрядком земле предати и за души наши имети старане о роздаче на сорокоустах в милостыню и проч., также и долги наши, если бы мели якие по смерти нашой остатися, оплатить, тому мееть волю, по смерти своей, у вечное отдати владение». Движимое имение «так з быдла, яко и инших господарских речий», после смерти Марии Захаровны завещатель приказывает продать, а полученные деньги поделить на четыре части таким образом: две части отдать Пахомию, одну – «дщере нашей удовствующей Агафеи Бутовичевой», и одну – «дщере нашей панне Анастасии, инокине, в обытеле Ладинской пребывающой». Остальные дочери («иние найминьшия дщери наши») должны были довольствоваться тем приданым, которое получили от матери. Душеприказчиками завещатель оставлял следующих лиц: «Его милость пана Якова Лизогуба, обознаго енералнаго, яко коленгата и благодетеля нашего, велце прошу, дабы, по мне, жены моей, а своей тетюшки, не изволил чуждо оставити, и в свою протекцию и оборону благоизволил приняти»; а также племянников своих Якима Горленка, хорунжего генерального и Павла Раковича и прилуцкого протопопа о. Игнатия Лисаневича, «дабы доколь пане малжонка моя в живых обретати мелася, от ненавидящих, обидящих и укривающих ея имелы свое заступление» и старались бы о точном исполнении завещания и чтобы о всех нуждах жены завещателя, совместно с сыном его Андреем, доносили ясновельможному пану гетману, «которому и я о его регментарскую оборону покорственно прошу». По реестру, приложенному к завещанию, требовалось на помин души и на погребение 1480 золотых, распределенных таким образом:
1) На св. Печерскую обитель – 1.000 золотых.
2) На Густынский монастырь – 100.
3) На Ладинский девичий монастырь – 100.
4) На 5 церквей прилуцких – 100.
5) На раздачу милостыни нищим – 50.
6) На погребение – 100.
7) Отцу духовному – 30.
Такая же сумма определялась и на погребение вдовы завещателя. Всё, что остается из этих 2.960 золотых – деньги или грунты, – принадлежит Андрею и его потомкам. Завещание составлено в Прилуке 10 августа 1731 года[134], незадолго до смерти Димитрия Лазаревича, скончавшегося зимою того же года.
«Так прощался старый козак с жизнью, так оканчивалась эта бурная жизнь, вся ушедшая на жертву дорогим заветам старины. Тяжки были его «претруднения», но бесплодны и запоздалы. Веком раньше и он, и Мазепа были бы героями, но в начале XVIII столетия и современники, и потомство назвали их «изменниками», людьми, своекорыстно нарушившими естественный исторический ход малорусской жизни».
Но если нельзя связывать всю жизнь и деятельность Мазепы с «преступлением» ее последних дней, то тем менее возможно думать, что такое «преступление» выросло на почве каких-либо своекорыстных расчетов гетмана и его сподвижников. Мазепа был слишком умен для того, чтобы не знать, что «старая козацкая воля» могла существовать лишь до тех пор, пока в войнах с неверными, турками и татарами, в защите русского юга от поглощения Польшею находила себе питание, и что вне этой связи должна неизбежно превратиться в анахронизм, где только и может быть окруженной поэтическим ореолом. Он знал, что самостоятельное существование Малороссии было невозможно, что приходилось быть или Польшей или Москвой. Но он также хорошо знал и то, что перейти к Польше значило бы не только повторять старые ошибки, не только потерять славное прошлое и не только Польшу не сделать русской, а наоборот Малороссию сделать Польской Украйной, чего так опасались и отцы и деды его современников.
Вот почему и Мазепа, и Горленко были так искренни в своих стремлениях слиться с Москвою, но с другой стороны, этой же беззаветной искренностью объясняется и то, что они отвернулись от самого царя, как только заметили его неискренность, связанную также тесно как с общим неуважением русской святыни, так и с непонятными симпатиями к Польше. Слияние Малороссии с Москвою было исторически неизбежным фактом. Но что сделало неизбежною «измену» Мазепы, Горленка, Апостола и др., что вызвало ненужные, жестокие страдания этих лучших сынов Малороссии, позорное имя «изменников»? Новые ли порядки передового царя, не понятые современниками, своекорыстные ли расчеты малороссийской старшины, или служение той правде Божией, какая не связана никакими компромиссами с неправдой и какая пыталась рукою гетмана Мазепы, Горленка и др. преградить царю путь для дальнейших посягательств на народные святыни?
В поисках Святой Руси. Послесловие редактора
Среди немногочисленных деятелей русской эмиграции в Италии князь Николай Давидович Жевахов занимал особое место, и идейно, и географически.
Устраивая в Бари, еще до революции, в рамках Императорского Православного Палестинского общества странноприимный дом для паломников, он осенью 1920 г., теперь уже как беженец, обосновался в этом южно-итальянском городе – почти на 20 лет. Русских людей тут практически не было, зато стояло пустое огромное подворье, на которое объявилось сразу несколько претендентов.
В Италию в 1920 г. князь прибыл совсем иным человеком, – далеким от того восторженного пилигрима, который посетил гробницу святителя Николая Чудотворца десятью годами ранее[135].
В те предреволюционные годы он был убежден в поступательном движении Родины к идеалам Святой Руси. Залогом тому он считал укрепление православной жизни своих соотечественников, в пику разного рода искушениям той переломной эпохи. Для духовного здоровья нации, согласно Жевахову, следовало строить храмы, почитать угодников, паломничать в святые места и к старцам в монастыри. Он и сам мечтал о монашестве, но не сподобился этого, в отличие от своего брата – близнеца Владимира[136]. Его устремление к Святой Руси отразилось и в его ранних публикациях: он писал о преподобных и святителях (особенно много о святителе Иоасафе Белгородском[137]), о русских мастерах, работавших на храмостроительстве, о встреченных им подвижниках.