Николай Жевахов – Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине (страница 68)

Впрочем, Димитрию более, чем кому-либо другому, пришлось убедиться в суетности земных богатств. Подобно гетману Мазепе, он следит с всё возраставшим беспокойством за неосторожными движениями московской политики, глядит на это единоборство Москвы с Польшею из-за Украйны, не понимает, зачем нужно Петру так грубо отталкивать от себя Малороссию, столь искренно и доверчиво идущую к нему с единственной целью укрыться от ляхов и сохранить свой русский православный облик. И, встревоженная громогласными восклицаниями, что «царь почав верить немцам», напряженная мысль, истерзанная сомнениями, переходила к открытым утверждениям, что «царь уже предался немцам». Настроение было до крайности подавлено подобными слухами, казавшимися тем более правдоподобными, чем более суровы были сопровождавшие реформы Петра меры насилия и принуждения. Но куда же бежать, если, преследуя свою единственную цель слиться с Москвою, Малороссия видит, что царь ее гонит от себя, куда бежать, если, желая сохранить свой русский православный облик и только из-за этого сливаясь с Москвою, Малороссия видит, что царь не только предлагает ее Польше, но и сам перестает отражать этот облик?

Встрепенулись все чуткие сыны Малороссии. Не мог остаться безучастным к горю отчизны и Димитрий, беззаветно преданный ее сын.

Как ни увлекался Петр своими реформами и как ни преувеличивал их значение, он не мог не сознавать, что своим отношением к Малороссии, так доверчиво к нему приближавшейся, так долго и терпеливо ожидавшей его ласки, – горько ее обидел. В глазах Петра поступок Малороссии, идущей к Москве, но им отвергнутой, ищущей защиты у Карла только затем, чтобы не отдаться Польше, казался сам по себе настолько естественным, что не вызывал даже его царского гнева. Он не мог не сознавать, что своею политикою насильственного сближения Малороссии с ненавистной ей Польшей сам принудил Малороссию к «измене» и потому относился к изменникам до крайности благодушно, и даже главному виновнику, Мазепе, соглашался даровать прощение. Притом и силы были слишком неравны для того, чтобы измена Малороссии могла внушить тревогу Московскому правительству. И, еще находясь в Глухове, Петр официальною грамотою на имя нового гетмана Ивана Скоропадского от 7 ноября 1708 года обещал полное прощение Димитрию Горленку и его товарищам, с отпущением их вин, с возвращением им прежних чинов и маетностей, если они в течение месяца, т. е. 7 декабря возвратятся в войско и явятся к гетману[119]. Но то, что для Петра было политическою игрою, то для Мазепы и Горленка было их жизнью, засорять содержание которой уступками самолюбия и чести не позволяли им заветы старины. Никакие компромиссы были невозможны. Горечь обиды была слишком велика и, не воспользовавшись амнистией, Димитрий предпочел быть искренним до конца и разделить участь несчастного Мазепы, оставаясь при нем до самой его смерти. С этого момента начинаются для Димитрия дни непередаваемых бедствий и лишений, дни глубокого горя и страданий, продолжавшихся 24 года и прекратившихся лишь со смертию этой легендарной личности, так ярко воплотившей в себе цельную натуру малоросса, не допускавшую никаких компромиссов с собою, никому и ничему не уступающей своих убеждений.

Летопись страданий Димитрия начинается бегством его сначала в Молдавию, затем в Турцию. Полтавская победа делала невозможным оставаться на родине. Из благодушного отношения к «изменникам» до Полтавской битвы, отношение Петра к ним после победы резко переменилось и приобрело явно мстительный характер. Последовал указ, предписывающий считать государственными изменниками всех, кто в течение месяца, с 7 ноября по 7 декабря 1708 г., не возвратится обратно в войско; но независимо сего приказано: «лишить всех чинов и урядов при войске нашем запорожском, також и маетности их и имения, яко изменничье, определяем отдавать за службу иным верным в войске нашем запорожском, а жен их и детей брать за караул и присылать к нам, великому государю, которые сосланы будут в ссылку»[120].

Картины будущего стояли пред Димитрием озаренные зловещим заревом страданий. Поруганная честь, унизительные пытки, ужасы скитальческой жизни на чужбине, нищета – угнетали его до боли. Но вот стихала горечь обиды, смолкало раздражение и оставалось неуловимое, святое чувство сознания правды, подчеркивающее ему чистоту его намерений, этою чистотою целившего его раны и укреплявшего его на новые жертвы этой правде. Выбора не могло быть без измены этому чувству.

Вместе с Димитрием отправились в добровольную ссылку жена его Мария и зять Григорий Бутович. Сын же Андрей оставил отца еще до Полтавской битвы, чему способствовал как сам Димитрий, так и Даниил Апостол, полковник миргородский, тесть Андрея.

Шесть лет провел Димитрий в добровольном изгнании, деля с Мазепою горечь преследования и обид со стороны бездарной пошлости, заклеймившей их позорным именем «изменников», но ежечасно изменяющей своим убеждениям в угоду тех, кому это было нужно. С грустью созерцали изгнанники русскую жизнь с ее нерусским содержанием, прозревали грядущие беды, усматривали в насаждении иноземных начал оскорбление святыни русской и начало будущих бедствий, но никому не было дела до них. Жизнь выбросила их из колеи своей… Они стали ей не нужны. Положение делалось всё более тягостным. Этому способствовали недобрые вести из дому, приобретавшие в глазах несчастного Димитрия тем большее значение, чем меньше он их мог проверить.

«Брошенными на произвол судьбы имениями завладела сестра Ракович и племянник Аким», – доносилось Димитрию, и несчастный изгнанник мучился мыслию, что он – единственный виновник нищеты детей своих, один ответственен за разорение семьи. «Неправда, – писал другой, – все имения возвращены обратно сыну Андрею». Чрез некоторое время опять новые известия, противоречащие предыдущим: «Сын Андрей арестован и сослан в Москву, имения расхищены Скоропадскими»… Каждое из таких сообщений заключало в себе несомненную долю правды, но передавало лишь циркулирующие слухи, не было проверено точно, благодаря чему рождало почву для той нравственной пытки, какая была слишком безжалостна, невыносимо мучительна и становилась для старика уже непосильной. Но долг велел терпеть.

Мазепа лежал уже на своем смертном одре. Дни жизни глубокого старца были сочтены. В последний раз оглянулся он на свою прожитую жизнь, подозвал к себе Димитрия, просил его не оставаться более на чужбине и, уничтожив все свои рукописи и бумаги, взял на себя одного ответственность за «измену», сказав: «Нехай один я буду бесталанным, а не многие, о яких вороги мои мабуть и не мыслили, або мабуть и мыслить не смели: но злая доля всё переиначила для неведомого конца»[121].

С этими словами скончался великий христианин, не понятый современниками и не оцененный потомством.

Тоска мучительного одиночества, в связи с сознанием исполненного долга к Мазепе, заставила Димитрия склониться на убеждения царских послов в Константинополе Толстого и Шафирова вернуться на родину, и он подал прошение об «амнестии», в ответ на которое послы объявили «не токмо ему, Горленке, но и другим без изъятия, в каком бы кто тяжком преступлении ни обретался, амнестию», т. е. забвение и прощение всех их вин, и обнадеживали не только безопасными в животе, но и от укоризны изъятыми и свободными[122].

В тех же выражениях писал и фельдмаршал Б. П. Шереметьев. Не менее категорично высказывался и Киевский губернатор князь Д. М. Голицын: «Того ради он е. в. указом уверяет и христианским сумнением обнадеживает и приемлет их на сумнение христианское и на свои руки, чтоб их ничем неврежденных сохранить»[123].

Однако, как ни определенны были такие обещания полной «амнестии» и как ни усердны были просьбы «ехать без всякого сумнительства», Горленко хорошо знал из письма Шафирова, что его ожидала не свобода на родине, а томительная ссылка в Москве с тем лишь преимуществом, что «оные (эмигранты) всесовершенно и весьма отнюдь ни в чом истязаны не будут и останутся во здравиах их целы»[124]… Впрочем, Димитрию было уже всё равно, как с ним поступят. Больших испытаний, чем те, какие остались уже позади, он не мог предвидеть и безропотно покорился своей горькой доле.

Смерть Мазепы способствовала возвращению его на родину, конечно, больше, чем все эти уверения и обнадеживания. Исполнив долг свой до конца, Димитрий мог считать себя свободным от необходимости оставаться в Турции и в конце февраля 1715 года вместе с зятем своим Григорием Бутовичем, Михаилом Ломиковским, Иваном Максимовичем и канцеляристом Антоновичем[125], после шестилетнего добровольного изгнания вернулся на родину и как знатнейший из эмигрантов вручил в Глухове новому гетману Скоропадскому войсковую печать и котлы. По возвращении Димитрия гетман поторопился немедленно же войти с представлением к архиепископу Киевскому Иоасафу Кроковскому о снятии с него церковной клятвы, наложенной на «Мазепу и его единомышленников, самовольно на шведскую сторону удалившихся» 12 ноября 1715 года, а ныне тяготеющей лишь над злополучным Мазепою.

«Большие перемены нашел Димитрий на родине… Появились великорусские помещики-«москали», как например, Меншиков и барон Шафиров, которому отданы были имения Ломиковского. При боку гетманском (a latere) появились царские легаты, резиденты, без согласия с которыми гетман ничего не мог делать; полковники потеряли прежнее свое значение: власть их в полку, над полковою старшиною, была ограничена во всем и подчинена воле гетмана, т. е. царского резидента. Словом, старый малороссийский порядок, установившийся веками и по окончании борьбы с Польшей за племенное и религиозное существование начинавший выделять сильную, могущественную аристократию, – порядок, горячим приверженцем которого был Димитрий Лазаревич Горленко, – видимо, начинал распадаться под влиянием новых, московских, правительственных распоряжений… всегда и везде нивелирующих всякие общественные неровности»[126].