Николай Жевахов – Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине (страница 56)

Он должен «править» обедню, всенощную, крестить, венчать, хоронить, служить молебны, панихиды, акафисты и пр. и выслушивать, вдобавок, еще наставления и указания, как править; к нему являются не с просьбами, а с требованиями, вступают словно в сделку, торгуются, обставляют эту сделку всевозможными условиями, иногда поразительно абсурдными.

В высшей степени характерно такое отношение крестьян к священнику. Спросите их о характере обязанностей уездного исправника, станового пристава, даже земского начальника, формально относящегося к своим обязанностям и к народу не близкого, или ближайших к ним – старшины, старост, и они скажут, пожалуй, что свободно обошлись бы без них, что если эти лица и работают для них, то затем, чтобы штрафовать их или садить под арест.

Иное отношение к обязанностям священника. Он существует для них и обязан беспрекословно повиноваться их желаниям, подчиняться их требованиям. Никто, конечно, не спорит, что было бы в высшей степени желательно, чтобы крестьяне имели верное представление о характере обязанностей каждого должностного лица. Привычка смотреть на всякую власть с точки зрения доставляемых ею выгод и внешних преимуществ, а не с точки зрения связанных с нею обязанностей и ответственности еще крепко сидит в природе русского человека. Но едва ли в этом грешны одни только крестьяне. Вот проехал в карете расшитый золотом чиновник, и уже готова фраза, что он «разъезжает» в каретах, а загляните ему в душу, посмотрите, так же ли беззаботно бьется его сердце под этим золотым мундиром, как того, кто никогда даже не пытался садиться в карету, так же ли радуется он этим торжествам и парадам, как и тот, кто любуется ими со стороны. Встречая вечное к себе недоверие, и сердце чиновника теряет свое сходство с сердцем человека, прячется всё глубже и редко показывается, ибо необходимость быть всегда настороже поневоле заставит всякого чиновника прятать его, делаться сухим, черствым. Но покажите ему, что вы только понимаете его, и пред вами будет уже не чиновник, а человек, и значение этого человека станет не только несомненным, но и безусловным. Пока же с понятием о чиновнике будет соединяться представление о баловне фортуны, до тех пор не ждите такой метаморфозы. Но и при всем том, как ни желательно, чтобы каждый человек имел верное представление о характере обязанностей всякого должностного лица, всё же, я думаю, ни один чиновник государства не допустил бы, надеюсь, того, чтобы ему говорили: «Не я для тебя, а ты для меня». От такого вмешательства гарантирует его внешнее служебное положение. Но этой гарантии лишен один только сельский священник. Каждый прихожанин чувствует за собою право на такое вмешательство.

Отсюда характер дальнейшего отношения к пастырю. В известное время года священник разъезжает по своему приходу с молитвой и собирает дань. Как унизительны должны быть эти разъезды, как должно страдать самолюбие человека при одном сознании, что он вынужден продавать свою молитву, таинства, слова «мир дому сему». Сколько мужества нужно иметь для того, чтобы не замечать того неудовольствия, с которым прихожане суют ему в руку одну или две копейки и дают кусок хлеба, подчеркивая при этом, что кормят и содержат его.

Но в то же время до какого нравственного падения нужно дойти, чтобы не замечать преступности такой продажи и не только быть в состоянии принимать деньги за продаваемые таинства, но и жаловаться на дешевую продажу того, что не имеет никакой цены, что слишком дорого и свято. Будучи узаконена, преступность эта кажется лишь обычаем; но как велика способность этого обычая вырывать в корне сознание безнравственности такой продажи, убивать нравственное чутье и приучать самого пастыря не уважать того, преклоняться пред чем он требует от своей паствы.

И вот здесь особенно ярко отражается как настоящее отношение прихода к своему пастырю, так и бессилие последнего смягчить суровость такого отношения к себе. Момент отправления служебных действий является для священника часто тем единственным моментом, который гарантирует его от обиды и оскорбления.

Вне сферы этих действий он даже не человек.

Отношение к нему не отражает в себе даже простой вежливости. При встрече с ним далеко не всякий снимет и шапку. И вот, не имея никакой помощи со стороны внешних прерогатив своего положения, находясь в условиях совершенной зависимости от крестьянства, священник вынужден завоевывать к себе уважение только личными своими качествами, но действительность деревенская говорит, как недостаточно такое средство, как мало понятны простому люду даже выдающиеся нравственные качества личности. Ибо как бы совершенен человек ни был, но одно только подозрение в возможности с его стороны взять деньги вселяет уже недоверие к нему крестьянства. Смешно думать, поэтому, об уважении к тем, кто не только берет, но, силою горьких условий, вынужден даже просить, чтобы ему их дали. Всякий человек должен завоевывать уважение к себе личными своими качествами, и святым можно быть при всяких условиях. Напротив, всякий настоящий труженик будет радоваться препятствиям, чтобы в борьбе с ними еще более выработать в себе силу сопротивления. Как это верно! Но ко всем ли людям в равной степени? В том и беда, что требования, предъявляемые к священнику, рассчитаны именно на героев, а не на ординарных средних людей, и, конечно, невыполнимы слабыми силами среднего человека. Там, где герой ищет борьбы и с честью выдерживает ее, там средний человек, изнемогая в борьбе, падает и не имеет сил подняться. Вот почему хороший священник является в то же время и незаурядным человеком и вдвойне чувствует всю тяжесть окружающих его условий и сознание совершенного одиночества.

О материальном положении священника я и не буду распространяться, а ограничусь лишь фактами. Слишком оно известно каждому живущему в деревне. Достаточно взглянуть на священника в тот момент, когда он расписывается в получении трех-четырех рублей, и взгляд его встречает улыбку старшины или старосты, вероятно, думающих, что большего он и не заслуживает, чтобы судить о самочувствии священника.

Священники получают казенное жалованье в размере от 90 до 300 рублей и ружную землю в количестве 33 десятин. Величина жалованья соразмеряется с величиною прихода и относительной его доходностью. Доходы ружной земли неопределенны, но едва ли могут быть признаны достаточными, если принять во внимание, что, при существующем трехполье, обрабатывается только 22 десятины, то есть две трети, из коих половина идет на содержание причта.

Ясно, что в лучшем случае доход священника не может превышать 100 руб. в год.

Таким образом, в самом основании допущена крупнейшая ошибка, обусловившая главный источник дохода священника сборами с прихожан, предоставившая широкий простор аппетиту его и в то же время поставившая священника в исключительно зависимое положение от паствы. Основание, во всяком случае, настолько шаткое, почва настолько неустойчивая, что заставляют падать и лучших священников, а упавши – всегда трудно подняться. И над этим стоило бы подумать, ибо переход от нравственной нечистоплотности к совершенной безнравственности часто незаметен.

Из казенного жалованья в 90–300 рублей делаются следующие вычеты:

1) на епархиальное женское училище – 2 проц. жалованья,

2) на образование фонда для выдачи жалованья служащим того же училища,

3) на стипендии бедным воспитанницам училища,

4) на Переяславское духовное училище – 2 проц.,

5) на разные нужды того же училища,

6) на братскую Лубенскую школу,

7) на семинарию,

8) в комитет взаимного вспомоществования (не менее 5 р.),

9) в попечительство бедных духовного звания (не менее 2 р.),

10) по подписному листу туда же,

11) по листу Свято-Макарьевского братства (не менее 2 р.),

12) по листу миссионерского общества (не менее 3 р.),

13) на Свято-Владимирский приют,

14) на усиление архиерейского хора,

15) в эмеритальную кассу (10 р.),

16) на канцелярские расходы по той же кассе.

Хотя я и руководствовался сведениями, добытыми на месте, от священников Полтавской епархии, но думаю, что в большей или меньшей степени характер таких обязательных вычетов из жалованья тот же у всех сельских священников. Думаю, что в списке скорее пропущено что-либо, чем прибавлено или преувеличено. Было бы очень желательно, чтобы сами священники исправили его, если туда вкрались неточности.

Ясно, таким образом, что ни доходы от ружной земли, ни, тем более, казенное жалованье не обеспечивают священника, и что доходы, от паствы извлекаемые, – главный источник его существования.

Я не хочу этим сказать, что наши священники живут впроголодь: напротив, многие из них имеют средства вполне достаточные. Но эта форма, этот способ извлечения средств сами по себе так унизительны, что не могут не унизить личности священника, как бы чиста она ни была. Эти приношения натурой, якобы добровольные, а на самом деле обязательные, эта продажа таинств за большую или меньшую цену, церковных треб – всё это так мало вяжется с положением священника как чиновника государства, и так несовместимо с положением его как носителя священного сана, всё это так унижает его и подрывает значение и этих таинств и этих треб, допускающих продажу за деньги.