Николай Жевахов – Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине (страница 55)

Вот они, эти дети – наши лучшие учители.

Только глядя на них, можно заметить и свои недостатки, а общение с ними, с их душами, чистыми и святыми, сделает и наши души чище.

И не стыдно ли в спорах о типах школ забывать о главном, о том, что позволяет нам называть детей цветами нашей жизни и лучшим ее украшением, что дает детям такое огромное преимущество пред всеми людьми и соединяет всех людей в признании за ними этих преимуществ, служит мерилом для оценки всякого взрослого человека и позволяет обусловливать значение его одним только намеком на сходство его души с душою ребенка, что позволило и Христу Спасителю указать на них, как на тех, пред которыми никогда не закрываются двери рая.

И если дети являются теми единственными людьми, которым Бог открыл Свою мудрость, сокрыв ее от взрослых, тем примером для нас, которому мы должны подражать, чтобы, став похожими на них, войти в Царствие Небесное, то как преступны должны казаться усилия лишить их этого облика Божия, как священна обязанность охранять его. Знание, вытеснившее веру, еще ничего не дало нам, кроме убеждения, что никакая наука не заменит Бога.

И в трудную минуту жизни еще никто не хватался за науку, а всегда выдирал в душе своей последние остатки веры. Но если вопрос о состоятельности науки вызывает еще сомнения, если никакая наука еще не убила у нас чувства восхищения пред детьми, никогда о ней не слыхавшими, пред взрослыми, никогда ее не нюхавшими, если мы, образованные люди, еще не образовались настолько, чтобы не замечать преимуществ чистой души пред развитым умом, то о чем тогда спорить? И земская и церковная школа, в отношении образования, одинаково мало дают народу, но церковная заставит крестьянина, идущего мимо церкви, перекрестить лоб и не плюнуть при встрече с священником, а земская и этого не сделает.

И вот почему не та школа хороша, которая научит хорошо читать и хорошо писать, а та, которая приближает человека к Богу, делает ясным человеку его место в жизни, указывает дело, которое нужно делать, и заставляет его делать это дело. И как в городе – та школа хороша, которая, напоминая человеку о его нравственных обязанностях, указывает ему дорогу туда, где он более всего нужен, так в деревне – та школа хороша, которая удерживает его на месте, не пускает в город, а прикрепляет его к земле.

Такой школой может быть только церковно-приходская и сельскохозяйственная, профессиональная.

Как часто по вине выразителей идеи умаляется значение самой идеи. Думаю, что и здесь недоверие к церковно-приходским школам обусловливается столько же убеждением в сознательном стремлении церкви задержать развитие крестьянства, сколько и недоверием к священнику.

Как странно! Нет, кажется, ни одного человека, который бы не скорбел о деревне. Люди всяких профессий, всяких положений и состояний наперерыв один перед другим стремятся сказать о ней свое слово, благо почва настолько благодарна, что с одинаковым успехом можно показать и ум свой и сердце. И, между тем, нет людей, которых бы не забрасывали грязью так охотно, как этих невидных деятелей деревни, этих скромных тружеников на ниве народной, делающих именно то, что другими только советуется делать, и более, чем кто другой, нуждающихся в бережном уходе и поддержке. Не удивляюсь я, впрочем, такому недоверию. Наружность деревни так обманчива, многие болезни ее так неуловимы, причины их так глубоко скрыты, что нужно долго жить в деревне и близко знать ее, чтобы составить себе верное представление о ней. Нужно быть и снисходительнее к городским взглядам и рецептам, ибо, за немногими исключениями, они отражают лишь незнание деревни, но продиктованы хорошим чувством.

Иной кажется деревня на месте и иной – из далекого города. На общем фоне бесшабашного произвола и невежественной тьмы, при оглушающих криках о бесправии крестьянства, в удушливой атмосфере летающих повсюду возмутительнейших прокламаций и анонимных писем, при дружной работе мерзких людей, подогревающих и без того существующее недоверие и озлобление мужика к законности и к лицам, призванным охранять ее, мы, жители деревни, видим там, прежде всего, наружное спокойствие и внутреннее волнение предводителей дворянства, жертвующих собою и своим имуществом и несущих на своих плечах ответственность за весь уезд, этих начальников уезда, не имеющих даже прав начальника села, старосты; видим там заморенных земских начальников, окутанных чадом этой удушливой атмосферы, выбивающихся из сил, чтобы управиться участком в 40 т[ысяч] жителей и дать каждому из них совет и защиту; убогих священников, ищущих запасов духовной энергии и в изнеможении опускающих руки; учителей голодных и оборванных, просящих у крестьян, как милости, топлива для квартиры; полицию, вечно шныряющую по участку, и днем и ночью заваленную работой; чахоточного доктора, дающего здоровье другим и убивающего свое… и только затем уже замечаем притаившегося где-то в углу помещика, робко заявляющего о своих правах.

Все эти люди, эти невидные, скромные труженики, сами того не замечая, делают великое святое дело Божие на ниве народной, очищают ее от сорных трав, сеют зерна добра и выращивают их. Окутанные непроницаемым мраком невежества, задыхаясь от этого чада, спотыкаясь, падая, они молча идут вперед, имея в себе веру, какая двигает горами и какая удерживает их от отчаяния. И ни ласки, ни привета, ни ответа – ну, ничего этого ни от кого они не слышат. А как дорога им эта ласка, как много новых сил дало бы одно сознание поддержки, одно сочувствие. И вместо этого они слышат лишь крики: вон их скорее из деревни, дармоедов, тунеядцев, грабителей народа, стесняющих свободу развития крестьянства, свободу его личности, свободу мысли. Каково это слышать тем, кто, сидя в деревенской глуши, среди грязи и тьмы, только и поддерживает свое настроение и бодрость духа воспоминаниями о городе, кто черпает запасы своей духовной энергии в одной только хорошей погоде, ибо ничего кроме этого не дает деревня.

Иной кажется деревня из города.

Пред ним – громадная арена. Как муравьи, копошатся там 80 миллионов крестьян, оборванных, голодных, темных. Посреди – праздные рабовладельцы, занявшие там лучшее место. Вокруг – мужички. Со всех сторон их хлещут кнутами разные кокарды и полицейские Держиморды, потирая руки, ходит подле них священник, «яко лев рыкайяй, иский кого поглотити», в разных местах, на возвышении – земские начальники, дирижирующие оркестром подчиненных им должностных лиц, в целях облегчить грабительство народа и не дать ему этого заметить, а над ними – сам губернатор, самодовольно улыбающийся, убаюкивающий себя гармонией сладких звуков заведенного им оркестра.

При таком взгляде на положение вещей нет ничего удивительного ни в городских взглядах на деревню, ни в характере средств, предлагаемых для спасения ее. Ясно, что если деревню нужно спасти от земских начальников, то нужно их выгнать; ясно, что если священники грабят народ, то нужно хотя бы чем-нибудь их принизить, ибо нельзя же их совсем выгнать, нехорошо же будет, если трупы станут валяться по дорогам и издавать запах, в признании которого неприятным сходятся люди даже противоположных взглядов и направлений.

И вот эта буря общего недоверия ко всем активным деятелям деревни обрушилась всей тяжестью своею на голову безмолвного, беззащитного сельского священника.

Причины – понятны: у нас еще не выработался тип «земского» священника, а есть пока священники православные. Но даже признавая, что многие и многие из православных священников наших не соответствуют своему назначению, а некоторые способны оскорблять и носимый ими священный сан, я в то же время думаю, что и худший из них, рассматриваемый только как чиновник государства, в праве требовать к себе должной аттенции потому, что носит рясу. Являясь же служителем алтаря, он обязан требовать к себе особенного уважения, ибо неуважение его, как такового, оскорбляет религиозное чувство всякого верующего христианина.

Те причины, которые обыкновенно приводятся в защиту положений, подрывающих кредит нашего в духовенства вообще, а сельского в частности, кажутся мне неискренними, во-первых, потому, что нами не только ничего не предпринимается для того, чтобы устранить эти причины и сделать священников лучше, чем они есть, а, напротив, делается всё для того, чтобы они были хуже, и во-вторых, потому, что причины эти хорошо известны всякому живущему в деревне, как известно и то, что редкие из них существуют по вине нашего духовенства.

Как бы тяжел ни был труд сам по себе, но есть одно великое средство сделать его легким.

Это то средство, которое позволило Спасителю всего мира сказать: «Иго Мое благо и бремя Мое легко» (Матф. 11, 30).

Это средство – отношение к труду, настроение.

Но достаточно только бросить беглый, поверхностный взгляд на жизнь нашего сельского священника, чтобы сказать, что этим средством он никогда не пользуется и не знает, каково оно. Вся горемычная жизнь его в селе полна условий, убивающих в нем веру даже в милосердие Божие. Положение его в селе – самое двусмысленное. Он даже не полноправный человек. В глазах народа священник – наймит, обязанный по первому требованию и во всякое время являться на зов прихожанина.