Николай Жевахов – Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине (страница 50)

Единственным могучим врагом деревни был город, а в деревне – люди, воспитанные городом, ибо все городские мнения и взгляды грешат против той азбучной истины, по которой только те лекарства хороши, которые, будучи рассчитаны на болезнь, имеют в виду и индивидуальные особенности организма.

Кто же спорит, что только пробуждение личного правосознания человека даст ему определенную физиономию, заставит его более внимательно жить на земле, вызовет сознательное стремление к удовлетворению требований долга, пробудит сознание его ответственности как человека, гражданина.

Для кого не ясно, что отсутствие такого правосознания, унижая достоинство личности человека, делает его бессмысленной особью, пригодной разве только для аккомпанирования другим, более определенным людям.

Да ведь вся наша бледная жизнь со всеми ее аномалиями только и говорит о том, что далеко не каждый сознает свое дело и делает его, и разве уж в этом повинны одни только крестьяне?

Но правосознание не есть сознание прав, а правое сознание, т. е. верное понимание человеком его роли в жизни, яркое представление о долге, ясное сознание ответственности на нем, как человеке гражданине, лежащей. И такое правосознание нужно, надеюсь, не только деревне и не только для данного времени, оно нужно всем людям, на какой бы стадии умственного развития они ни находились, и во все времена. Ибо в том и горе наше, что нет людей, а если есть, то очень мало таких, которые бы знали свою роль в жизни и то, что они должны делать в ней. Также мало или вовсе нет таких, кто сознавал бы себя личностью, облеченной неотъемлемыми правами, ибо сознавать себя такою личностью можно, по моему мнению, не иначе, как сознавая в себе определенные, ни на кого не перелагаемые обязанности и исполняя эти обязанности. Но наличность такого сознания предполагает не только широкое умственное развитие, но и ясное понимание требований нравственного долга, обусловленное нравственным воспитанием личности, и не может быть ни вызвана, ни отнята репрессивными мерами.

Интересно было бы узнать мнение уважаемого профессора о том, чем пробудить личное правосознание интеллигента при наличности средств, рекомендуемых им для той же цели в отношении крестьянства. Ведь несомненно, что и среди интеллигенции не всё еще нашли свое определенное место в жизни и многие далеки еще от сознания той ответственности, какая неразрывно связана с представлением о долге. Но там ведь нет ни розог, ни ссылки по приговорам обществ, и имеются налицо и писанное законодательство и земское самоуправление. Отсутствие правосознания есть грех всего мира, всех людей, и желание его пробуждения в формах более ярких, чем доселе, есть конечная мечта всякого культурного человека, конечная цель всех культурных стремлений, направленных к одной цели: сделать людей братьями.

И вот почему сказать, что «современная нужда деревни» заключается в отсутствии личного правосознания крестьянина – значит сказать, что человек плох, потому что нехорош, грешен, потому что не свят, – а это значит ничего не сказать.

Как ярко отразился в этой статье проф. В. Д. Кузьмина-Караваева грех всех наших теоретиков?! Кто заподозрит автора в тенденциозности или неискренности его мыслей, неискренности намерений; для кого неясно, что эти мысли продиктованы любовию к народу и отражают взгляды того, кто и в зрелые годы сохранил в себе идеалы юности! Как порывисты эти движения мысли, как лихорадочны эти призывы к свету, к пробуждению человека! Но иное дело призывать человека к свету и иное дело учить тому, чем вызвать его влечение к нему; иное дело указывать на общую причину зла в мире и иное дело учить тому, чем устранить это зло. И только потому, что я искренно согласен с автором в определении этого зла, охватившего собою, впрочем, не одну только деревню, только потому я и убежден в непригодности средств, рекомендуемых им для борьбы с этим злом. Именно потому, что корень зла деревни заключается в отсутствии личного правосознания крестьянина, именно потому и необходим еще более заботливый уход за ним интеллигента, ему преданного, его любящего, необходимо еще более близкое соприкосновение с ним интеллигенции, способной пробудить это личное правосознание его.

И как не выбраться крестьянам без посторонней помощи из опутывающих их нитей жестокого невежества, как не ослабить им своею помощью влияния грубой силы, поработившей их в лице худших из них, так не пробудить их личного правосознания отменой розог, ссылки, изгнанием земских начальников и всего того, что якобы держит их в оковах бюрократической опеки. И открыть доступ к ним интеллигента, но интеллигента настоящего, а не поддельного, сделать этот доступ более легким, чем ныне, и тем одним ударом разрубить крепкую броню их изолированности от культурного света, озаряющего других людей, – вот единственное лечение того зла, для борьбы с которым рекомендуются автором средства как раз обратные. Легко сказать «заведовать делами о местных пользах и нуждах посредством избираемых лиц». Но кого мы теперь увидим в лице этих избранных? Тех, кто и теперь сознает в себе слишком широкие права и пользуется ими в ущерб другим, тех, кто натиском и нахальством своим обеспечил себе и теперь широкое влияние на массу? И этим ли кулакам и мироедам отдавать на съедение беспомощное крестьянство? Легко сказать «изгнать земских начальников, отменить розгу, ссылку», но в ком и в чем будут лучшие крестьяне находить защиту от худших? Нет, что-то не совсем логично выходит. Имейте терпение и охоту понянчиться с крестьянами, образуйте их сначала, вдохните в них хотя бы то лучшее, что сами имеете, и тогда пускайте их на волю: тогда за них не будет страшно.

Не в отчуждении от интеллигенции, а в сближении с нею – спасение крестьянства. Вот почему не кажется мне состоятельным и другое средство, рекомендуемое нашими либералами для пробуждения правосознания крестьянского, мелкая земская единица, ибо эта единица порвет и существующую связь крестьянства с интеллигенцией, так как ясно, что вожделения будущих деятелей ее будут направлены исключительно к увеличению расстояния между первым и последнею.

И какими бы звонкими фразами ни прикрывались мотивы необходимости создания такой единицы, всё же настоящие намерения либералов – сделать из наших крестьян парламентеров, а не честных пахарей – ясны.

«Само собою разумеется, – говорит К. Арсеньев, – что если бы руководителем мелкой территориальной единицы явился земский начальник, то в этой единице не было бы ничего земского и, вместе с тем, ничего похожего на истинное самоуправление. Не того, конечно, хотели и хотят прежние и нынешние защитники всесословной волости или мелкой земской единицы: объединение элементов, из которых слагается местное население, дорого им не как средство усовершенствования бюрократического механизма, а как источник самостоятельной жизни, как гарантия личной и коллективной инициативы»[83].

Конечно! И вот почему, признавая еще всесословную волость полезным институтом, именно как средство усовершенствования бюрократического механизма, и полагая желательным сокращение района деятельности земских начальников в пределах одной волости, я не только не вижу в создании мелкой земской единицы никакой необходимости, но думаю, что идея эта – вредная идея. Не только потому, что крестьяне не подготовлены еще к восприятию земских учреждений и настолько инертны, что, даже сознавая свои нужды, не идут им навстречу, не только потому, что, за отсутствием интеллигенции в селе, журнальные постановления такой единицы будут отражать лишь мнения кулаков и мироедов, и не потому, что мелкая земская единица, завалив единицы уездные своими требованиями, сведет деятельность последних к нулю, а еще и потому, что она увеличит и без того далекое расстояние крестьянина от интеллигента, вызовет еще большее озлобление и недоверие к последнему и окончательно разорвет последнюю связь между ними. Ибо ясно, кто будет там руководителем, и какие это «дворяне» будут заседать там, в этой мелкой единице. Проектируемая в намеченных либералами формах такая мелкая единица будет полезна разве в том отношении, что сгруппирует в одно место всех разбросанных ныне в разных местах деревенских «социал-демократов» и явится лишь прекрасной ловушкой для них, облегчив в то же время и труд сыскной полиции. В этом ее значении отказать ей действительно не приходится.

Каждый земский начальник прекрасно знает нужды своего участка, и почему просьба крестьян, выраженная ими в форме журнального постановления мелкой земской единицы, будет признана уездным земством заслуживающей большего внимания, чем такая же просьба земских начальников, из коих многие состоят в то же время и гласными уездного земства, для меня совершенно непонятно. Не потому ли, что они тоже «орган административной опеки, служащей тормозом для развития самодеятельности общественной и частной»?

Тяжелое время переживается нами!

Слишком много народилось неопределенных людей с неопределенными мыслями, но, увы, очень определенными вкусами; слишком уже громко стали они кричать о всем, чему поклоняется сегодняшний день. И хотя ясно, что всякому пигмею мысли ничего другого и не остается, как горланить и особенно заметными реверансами пред всем «передовым» обратить на себя внимание, чтобы хотя немножко смягчить обидно-густой мрак своего убожества, но всё же как-то досадно и обидно за человека становится. Только и слышно от этих бледных аккомпаниаторов, что священники – грабители народа, земские начальники – ставленники правительства, опекуны, опекающие крестьянство в целях не допустить его развития, полиция – держиморды, помещики – тунеядцы. Всех нужно вон; личное правосознание и широкое образование, широкое образование и личное правосознание – вот что нужно деревне.