Николай Жевахов – Очерки русского благочестия. Строители духа на родине и чужбине (страница 24)
Для выходящих из тюрем существуют так называемые проходные билеты, в которых значится, что принимающий этого бывшего арестанта с проходным билетом подвергается штрафу, если продержит его у себя более суток.
Отсылаемые на родину этапным порядком, по крайней мере, не терпят голода, пока будут доставлены на родину. Люди той и другой категории, доставленные в тот город или волость, к которым они приписаны, не имеют в большинстве случаев там ни родных, ни знакомых, ни средств к существованию и бывают поставлены в такое безвыходное положение, что становятся рецидивистами. И повторяется для них переход из тюрьмы в тюрьму, путешествие по этапу или с проходным билетом, по которому они лишены возможности что-либо себе заработать на дневное пропитание.
Как может быть встречен в этом обществе неизлечимо больной, не способный прокормить себя и требующий иногда ухода от людей, пренебрегающих им, для которых он является тяжелым, невыносимым бременем?
Когда эти неизлечимо больные подлежат высылке из Петербурга, то им предоставляется право выбирать город, в котором, им кажется, легче прожить; но если там не найдется человека, которой мог бы принять в нем христианское участие, поместить его в богадельню и оказать материальную помощь, то
Когда Господь наш Иисус Христос был на земле, Он обещал дать покой каждой душе труждающейся и обремененной, без различия скорбей, болезней или трудностей; тогда не могло быть речи о неизлечимо больных, так как Он, возлагая на каждого из них руки, исцелял их (Лука, 18, 40). Слово Божие открывает нам, что Иисус Христос вчера и сегодня, и во веки Тот же (Евр. XIII, 8). Мы, земными нашими глазами, не видим Его, творящего дела милосердия над всеми труждающимися и обремененными; но имеем ли мы право сомневаться, что
Пророк Елисей, для оздоровления вредной воды, бросил в нее соль; эта соль, – по евангельскому указанию в словах Спасителя: «Вы соль земли», – прямо относится к членам Церкви Христовой, в особенности же к служителям Его святой Церкви, которым Господь сказал: «Как послал Меня Отец, так Я посылаю вас». И сказав сие, дунул и говорит им: «Приимите Духа Святого» (Иоан. XX, 21, 22).
Закон земной карает преступника, но самый строгий приговор над ним не может сравниться с мучением его пробужденной совести, когда он, одинокий, больной, заключен в тюрьме. Целый ряд соделанных беззаконий восстает в его памяти, он бессилен отогнать призраки людей, загубленных в его преступной жизни, и не видит он исхода страданиям, приводящим его к отчаянию. Может быть, воспоминания о томящейся его матери, и о храме Господнем, куда в детстве приводила его мать, являются проблеском света в его душевном мраке, – но, после долгих лет, проведенных без молитвы, без чтения слова Божия, легко ли преступнику в своем одиночестве поверить в беспредельную великую любовь Доброго Пастыря, ищущего заблудших овец Своего стада?
Никакие человеческие утешения не помогут ему в часы невыносимых мучений, от которых многие несчастные ищут спасения в самоубийстве.
Один только Господь, в лице служителя Церкви Христовой, силен спасти погибающих. Болезнь, Богом посылаемая преступнику, не есть ли указание Божие, что область правосудия земного нуждается в той милости, которая «превозносится над судом?» (Иаков, II, 13). В христианском государстве эта милость не будет отвергнута, когда рука Божия, давлением тяжкой болезни, отдаст виновного материнскому попечению Церкви.
Для пастырей Церкви Христовой болезнью преступника открывается дверь, через которую они могут проникнуть и найти доступ к ожесточенным сердцам. При этом необходимо вспомнить, что подобно тому, как опытный хирург не может в трудных операциях обойтись без помощников, так точно и пастырь церкви не может оставаться одиноким в духовных трудах, превышающих естественные силы человека. О, да пошлет Господь жнецов на жатву Свою в тюрьмах, и да познает неверующий греховный мир несокрушимую силу любви Христа, Спасителя нашего! В 25-й главе Евангелия от Матфея мы читаем: «Алкал я, и вы не дали Мне есть; жаждал, и вы не напоили Меня; был странником, и не приняли Меня; был наг, и не одели Меня». Теперь, в условиях земной жизни, мы можем оправдывать себя, не узнавая Сына человеческого в Его меньших братьях и сестрах, но приближается день, когда это оправдание будет отнято от нас.
Мы предстанем тогда пред Господом вместе с страдальцами, через которых могли приблизиться к Господу, живя на земле. Теперь у нас есть еще возможность им послужить, теперь еще открыт перед нами путь покаяния. Вспомним, что этим путем Иоанн Креститель приготовлял народ Божий принять Спасителя, и сам Господь говорит нам знаменательное слово: «Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное». Оно приблизилось к нам сошествием Духа Святого, обитанием Господа Духа Святого в сердцах верующих, любящих Бога нераздельным сердцем детей Божиих, членов Тела Иисуса Христа. Царствие Божие внутрь нас есть, и возрастание этого сокровенного царства, проявление тайного, которое соделается явным, будет исполнением молитвы, которую заповедал нам совершать Сын Человеческий Господь наш Иисус Христос. И то великое дело, для которого Бог воплотился, великое дело спасения погибающих, откроется нам в такой широте и долготе, глубине и высоте, и в превосходящей разумение любви Христовой, что призыв молитвы о жнецах на жатву Христову в тюрьмах является неотложным призывом для ограждения нашей родины от тяжких бедствий, заслуженных грехами нашими. Молитву о жнецах заповедал нам Иисус Христос. Представим себе тюремную больницу, в которой послушники монастырские, по свободному призванию, желали бы заменить наемных служителей, фельдшеров, надзирателей, под руководством иеромонахов, вместе с ними согласившихся на добровольный подвиг затвора в тюрьмах. Не открылось ли бы нам воочию тогда, что невозможное человекам, возможно Богу (Матф. IX, 8)?
Чудная картина путей Божиих могла бы развернуться перед нами! Вот, ожесточенный преступник тяжко страдает от мучительной болезни. Брат милосердия, монастырский послушник, нежно заботится о нем, и огонь любви Христовой, которым проникнут смиренный ученик Бога любви, смягчает сердце страдальца. Безмолвно ухаживает за ним его брат во Христе, всеми силами стараясь облегчить телесные страдания его, и, наконец, после долгих бессонных ночей, больной засыпает, окруженный духовным веянием молящегося о нем брата милосердия. В горячей молитве ученик Христа просит Господа поручить Своим Ангелам удалить, отогнать от страдальца злых духов, так долго терзавших бедную душу. После облегчившего его сна, больной открывает глаза и видит у своего изголовья молящегося ученика Христова, – и луч Божественного света озаряет темницу погибавшей души. Молитва покаяния услышана Спасителем, и Ангелы Божии радуются о кающемся грешнике. «Милость превозносится над судом». – И не увидим ли мы преступника, который был мертв и ожил, в монастырском храме, молящегося вместе со смиренным братом, в немощи которого сила Божия совершилась.
«Я встретилась с Михайлом в больнице Литовского замка, когда уже чахотка была развита в нем в довольно сильной степени, а подле него лежал тоже чахоточный больной Максим, с которым он любил разговаривать о прежней жизни своей, когда он был ефрейтором в полку и первым зачинщиком в разных худых делах, которых долгое время начальство его не замечало. «Умел я хорошо концы хоронить, – прибавлял он, – да к тому же, как же начальству подозревать меня в воровстве, когда я был на счету особенно благочестивого человека. Я хорошо знал церковную службу, пел на клиросе, и всегда мог заметить, когда дьячок пропустит какой тропарь, или какое слово в чтении канона, во время всенощной». При этих рассказах на меня неприятно действовало хитрое и самодовольное выражение лица Михайлы.
Он хвалился своей ловкостью и уменьем обманывать людей. Но, по временам, когда он слушал Евангелие, точно свет Божий разгонял всю темноту его греховных наклонностей.
Я не знала, какое преступление совершил Михайла, и мне жалко было расстраивать больного тяжкими воспоминаниями того, что он перестрадал на каторге. Я знала только, что он беглый каторжник. Но представился случай, когда Михайла сам заговорил о своих преступлениях. По просьбе Михайлы я принесла ему помянник, и он мне диктовал имена усопших, о которых просил священника помолиться. После имен своих родных, он задумался, слезы показались на его глазах, и он сказал: «Запишите Андрея и Феодора, которых я зарезал, когда бежал из каторги». А потом начал с оживлением рассказывать. «Ведь вы не знаете, как я и в каторгу попал. Любил я разгульную жизнь с товарищами, а денег не хватало, вот и приходилось воровать и, как я рассказывал Максиму, долго никто про меня худого не думал, и старался я, чтобы меня начальство никогда пьяным не видало. Но пришла такая беда, запили мы с товарищами, да и задумали пойти к богатой старушке, по соседству наших казарм. Думали, найдем ее одну, а как только забрались к ней в дом ночью, и видим, что она заметила нас, тут, как ее задушил, – не помню, а когда после похмелья очнулся, уйти было некуда, меня арестовали. Вот и судили меня. Да не по-нынешнему, а по прежним строгим законам. Когда же на площадке прочитали приговор, услышал я, как мать громко вскрикнула; а потом узнал, что ее мертвую подняли. Тут уж очень жутко стало мне, а что пришлось перенести после, даже страшно рассказывать. Сам не знаю, как остался жив, после наказания. Да еще в дороге, пока дошли до золотых приисков, и голоду, и холоду, всего натерпелись вдоволь. Спасибо добрым старушкам, которые, бывало, придут в острог, по дороге, принесут калачей, копеечек; а другой раз и чайку и сахару принесут несчастненьким, в тех городах, через которые мы проходили. Долго, долго шли мы, и, наконец, конвойные передали нас в Сибири надзирателю шахты, не человеку, а зверю в образе человека. Он только и думал, как бы каждого из нас совсем извести, прибавляя тяжести и мучения к трудной, урочной работе. Пищи едва хватало, чтобы не умереть с голода. Придем, бывало, с работы, еле ноги волочим, а он спать не дает. Придумывает ночью работу. Вот у нас терпенья и не хватило. Убьем его – советовал я товарищам. Они и согласились. Никогда не забуду этого дня, как всё было там ужасно, в этих золотых приисках. Не с одним только надзирателем пришлось нам дело иметь. Он ведь нас боялся; один к нам не ходил. Да где уж нам рассчитывать было, что после будет. Надзирателя мы убили, а потом пошла перестрелка. Многих из нас поймали, а я с Василием убежал. И так мы целый год пробирались в Петербург. Каждому, кто нас встретит, можно было, как беглых каторжников, нас застрелить, и за такое убийство никому не надо было отвечать перед законом. Находились люди, которые не знали, что мы беглые, или из жалости покормят нас, а уж редко, редко бывали мы сыты, так что бедный Василий совсем уж на дороге ослабел. Попали мы один раз в ущелье. Видим, едут купцы. Такие смелые. Провожатых не взяли, а только заметно, что есть у них оружие. Я и говорю Василию: смотри, один из них задремал, ружье лежит в ногах, взять можно. Проезжают они близко, совсем близко от нас. Лошади тихо едут. Бросился я в кибитку, да прямо за ружье. Я выстрелил, но не сразу убил одного купца, пока Василий с другим хотел справляться. Но где ему, слабому такому. Мне пришлось за раз бороться с двумя людьми, и уже невмоготу было защищать Василия, которого задушил один из раненых купцов. Жалко мне стало Василия, да делать нечего. Нужен был мне паспорт, нужны были деньги этих проезжающих.