Николай Зайцев – Золото Плевны. Золото Сербии (страница 24)
– Так ведь, мэтр Дончев?
– С удовольствием, боян.
– За прекрасных дам.
– За ваши сердца, приютившие полумертвого в такое трудное время; за ваше умение, доктор.
Страшная боль в голове черным замазала желанный лик, стол с правой стороны рванулся к голове…
Очнулся я на знакомом диване.
Доктор зачем-то растирал мне грудь. Малика! Вот она стоит с тревожным личиком. Я поймал руку лекаря, сжал.
– Все в порядке, мэтр, вы же знаете, что припадки у меня бывают только раз на дню, все позади. – Опять несколько раз сжал руку и сделал зверское лицо, губами прошептал: – Убирайтесь, черт вас возьми.
Доктор все понял, промямлил о неотложных лекарских делах и откланялся.
Стол убран, мальчишки исчезли, маменька тоже.
Малика стояла возле окна, возле крохотного витого столика орехового цвета. Тонкая, юная, одетая в легкое европейское платье девушка, совладав с собой и поджав дрожащие губы, благосклонно мне улыбнулась. Я на краткий миг оцепенел, справляясь с головокружением. Она была еще красивее, чем та турчанка из моих воспоминаний. Ослепленный желанием, в едином порыве я преодолел комнату и упал на одно колено.
– Малика, – простонал я с намерением осыпать эти руки страстными поцелуями, – Малика.
Она сделала шаг назад и спрятала руки за спину.
Я осмелился поднять голову. Сейчас я буду либо низвергнут в ад, либо вознесен в рай. Я открыт. Мои чувства и порывы понятны даже слепцу. Девушка смотрела расширенными глазами куда-то поверх меня, за спину. Обернулся. Тетушка сидела в противоположном углу за прялкой. Потом у нее из рук выпало веретено. Гулко ударившись об пол, оно покатилось к нам. Я встрепенулся и, как воспитанный человек, поспешно поймал вещицу и отнес даме.
– Садитесь, месье Маню, – сказала Малика, показывая на изящное деревянное кресло у столика, – кажется, моя тетя получила удар. У нее слабое сердце. Этот день она точно никогда не забудет.
– Смею вас заверить, мадемуазель, что я тоже, – сказал я, присаживаясь за столик. Малика слегка улыбнулась. Глаза ее заблестели. Она взяла кофейник и принялась разливать кофе по крохотным кружечкам.
– Простите меня за мой порыв, но вы… так очаровательны.
– Это из-за платья. Я хотела произвести впечатление и соответствовать моменту. Думаю, такую выходку мне тоже не простят.
– Оно изумительное! – признал я. В этот момент на девушке все одежды казались божественными. – В нем вы просто ангел!
– Оставьте, Иван, пожалуйста, вы меня смущаете. Я к такому не привыкла. Лучше скажите мне, как вы оказались в моем имении? Специально? Вы так настойчивы и искали встречи со мной? Я ведь думала, что доктор действительно лечит раненого французского офицера.
– Мадемуазель… Я должен признаться вам, что это чистое совпадение. Сама судьба вела меня к вам извилистой дорожкой. Случай привел меня в Болгарию, случай помог спуститься с горной кручи, судьба уберегла от вражеской пики, да еще много от чего, чтоб только мы вновь встретились. Разве не чудо, что меня, чуть живого, в беспамятстве, принесли именно в ваш дом, обожаемая моя мечта. Милая Малика, не было дня, часа, минуты, чтобы я не думал о вас. Я бы обязательно разыскал вас после войны, потому что…
– Потому что?.. – эхом повторила девушка.
– Мое сердце полностью принадлежит вам. Я люблю вас. Умоляю, не отвергайте эту любовь! Да, она безумна на фоне этой войны, и наши страны воюют друг с другом, но я ничего не могу поделать со своим сердцем.
– Это так неожиданно, шевалье, – тихо промолвила Малика.
Я вдруг все понял и горестно вздохнул:
– Сердце вы мне уже разбили, так неужели не дадите мне надежды снова собрать эти жалкие осколки?
– Речи ваши сладки, как виноград в сентябре, – девушка слабо улыбнулась, – где и с кем вы так научились?
– Мадемуазель, мой мир – пушки, грубые солдатские будни. Если чему и учишься, то не салонным разговорам. Ночью у костра языки пламени напоминали мне огонь ваших глаз, вашу танцующую фигуру. В проплывающих облаках я видел ваш профиль. Оказавшись здесь, у ваших ног, никогда в жизни я не был так счастлив. Аромат ваших духов сводит меня с ума, я просто боюсь сделать что-то безумное и разрушить прелесть возможности созерцать прекрасный образ. Обожание и любовь дают возможность говорить слова, никогда ранее не произносившиеся. Разве вы не видите искренность моих слов?
– Шевалье, вы видели меня несколько минут при не самых лучших обстоятельствах, и хотите уверить, что сразу воспылали безумной любовью?
– Мадемуазель Малика. Имя ваше произносить для меня удовольствие, разве когда вы видите восходящее над рекой солнце, вам нужен срок, чтоб полюбить эту картину? Так и я, в тот миг, когда судьба осчастливила меня узреть вас в карете на горной дороге; сердце мое всецело принадлежит вам, обворожительная Малика.
– Я много думала о вас. Девичьи грезы и тому подобные глупости. Перед нами столько преград. Я слабая девушка. Если сможете разрушить эти преграды…
Я резко встрепенулся, так, что девушка откинулась в кресле назад, а где-то за спиной снова упало веретено.
– Малика, – в порыве потянулся к рукам девушки.
– Осторожно, шевалье, – девушка натянуто улыбнулась, – или сейчас может все закончиться, и тетушка вызовет гайдуков. Тогда у нас точно не будет никаких встреч. – Она повернула голову в сторону старой карги и произнесла фразу на турецком, видимо, успокаивая старуху.
– Я… я не могу держать себя в руках.
– Придется, – Малика улыбнулась, – просто смотрите на платье – оно надето для вас, и пейте кофе.
– Это так жестоко, любимая.
– Мы и так затягиваем время первой встречи. Прости, Жюль, – девушка поникла головой. – Вам нужно уходить.
Я вдруг вспомнил, чего хотел больше всего на свете, какие картины рисовал в своем воспаленном мозгу.
– Знаешь, я всегда представлял, как мы сидим с тобой вот так за столиком, смотрим, друг другу в глаза, смеемся, пьем молоко и едим круассаны.
Малика расплылась в улыбке. Взяла в руки закрытый кувшин молока, подняла так, чтобы я обратил внимание и перестал на нее пялиться, и сказала:
– Вот и сбылся ваш сон. Вот я. Вот молоко. Вместо круассана могу предложить халву.
– Я много слышал о турецкой халве.
– Настало время попробовать.
Лакомство походило на белые и серые тонкие нити шелкопряда. Малика улыбалась, глядя, как халва тает в моих пальцах. А я застыл, не в силах пошевелиться, стараясь запомнить момент навсегда.
Весь день мотался между имением и селом. Подсказывал крестьянам, как лучше прятать имущество и как маскировать эти схроны. Дважды заходил к поручику, оба раза неудачно. Один раз Иван спал, решили не будить, второй – он ушел представляться хозяйке. Хотел оставить ему карабин, но доктор отговорил, мол, со сломанными ребрами все равно не сможет стрелять.
– Запрещаю! – категорично заявил он. Я смотрел на него, подняв брови.
– Да война же. Обороняться!
– Запрещаю!
Ну что ты будешь делать. Упертый. У этих докторов власть какая-то над нами, и вроде слова неразумные говорит, а попробуй ослушайся, потом виноватым всю жизнь ходи.
Чем бы ни занимался, преследовал какой-то зуд. Бегущая армия – раздолье для казака. Малочисленные, не связанные друг с другом группки – легкая добыча. Засиделся я без дела. Сами просятся на прицел.
Та группа, что обстреляла знакомца Дончо, если двигается по дороге, должна к ночи подойти к развилке. Ночью они вряд ли пойдут по незнакомым местам, заночуют, можно попробовать их найти.
Вернувшись к управляющему, плотно поужинал и лег спать, наказав разбудить через два часа. Сборы коротки. Оседлал коня – и вперед. Быстро нашел то, что искал.
После полуночи вернулся с пятью винтовками и всем огневым припасом, что нашел у пятерых дезертиров. Легко достались. И не противились совсем, когда винтовки отбирал. Не бог весть какие трофеи, но хоть гайдуков вооружу современным оружием.
Во флигеле доктора одно окошко светилось. Направил лошадь на огонек.
По моему разумению, не спали в комнате поручика. Стараясь не шуметь, спешился, снял шапку, осторожно заглянул в окошко.
Точно, поручик с доктором. Накурили так, что разглядел с трудом.
На мой стук окошко отворилось. Мгновение – и радостный граф левой рукой обнимал, похлопывал по плечам, спине, одновременно пытаясь помочь снять задубевший на морозе полушубок. Еще мгновенье – расторопная девка, повинуясь голосу лекаря, потащила полушубок, застирывать кровь, густо плеснувшую из горла последнего, пятого дезертира. Он что-то почувствовал или услышал, сел, начал тянуть к себе винтовку, пришлось с корточек прыгнуть на него. Своим весом прижать к земле, одновременно провести ножом по шее. Хотя сразу же скатился с него через левый бок, но горячим плеснуло добре. Может, и раньше не уберегся, но белая овчина была основательно замарана.
– Холодной водой мой, не жалей рук, шельма, – кричал в дверь доктор. – Что за девка! Лишь бы на мужчин пялиться!
– Знаю, не раз кровавые тряпки стирала, – донеслось вместе с громыханием железного таза.
– Тряпки твои одно, а тут другое!
– Кровь-то едина, человеческая!
– Совсем от рук девка отбилась, огрызается! Что делать с шельмой такой? Ума не приложу. Послал Господь подарок судьбы!
Иван произнес фразу про вожжи, и они с доктором засмеялись, а я потихоньку вертел в разные стороны поручика, рассматривал со всех сторон.