Николай Зайцев – Золото Плевны. Золото Сербии (страница 26)

– Турчанка? – протянул я.

– Конечно, она! Что, у нас в России богатых иноверцев нет? Станет подданной не Османской Порты, а того, что тут будет, не знаю. Кто же дворян обижает? Что у них во владении, то вечное. То за заслуги получено или куплено. Может, здесь республика будет, как Франция или королевство Болгарское. Грабить государь император не позволит. Эта война за веру, а не за сало.

– Хорошо сказал! За веру.

– Так правду, поэтому и понравилось тебе. Какое может быть сало, если война освободительная?

Я подобрел, невольно заулыбался. Сглотнул.

– О, Вань, какое у меня дома сало! Да с чесноком! А девки какие! Да лучше казачек никого нет! Враз турчанку забудешь! – я подмигнул. – На фортепиано играют, стихи французские декламируют, а верхом, извините, граф, не хуже вас держатся. Хоть рысью, хоть аллюром. А надо, так и шашками начнут махать.

– Да ладно тебе, – добродушно посмеялся поручик, – я в училище всегда призовые места брал по джигитовке. Тоже сказал: девки лучше меня в седле держатся! Не верю.

– Ну и не верь, – насупился я. – Только я врать не умею. Не научен.

– Ты лучше про черкесов расскажи, как у вас сейчас с ними.

– Линии[47] держим. Тысячных набегов уже нет. Сотенные редко, а так… Десяток-другой абреков проползут как ужаки. Табун угонят или стадо, мы к ним отбивать, с обязательным прибытком. Невинные, скажешь, пострадают? Нет невинных. Через земли свои пропустили, кормили, укрыться помогали? Так что все по справедливости. Черкесы разные. Есть мирные, христиане есть. Есть православные, но в основном иноверцы. Если б османы не настропаляли, давно бы мир был. Народ отважный и по-воински умелый. Струсить черкес может только тогда, когда точно соплеменники не видят, иначе позор на весь род, а память у них длинная. Но если задружишь с черкесом, кунаком станешь, никто из его соплеменников худо тебе не сотворит. Беда, что народностей около тридцати, а языков еще больше. Друг с другом или по-турецки, или по-русски договариваются. Когда деды наши по повелению матушки Екатерины с Днепра на Кубань перебрались, в местах, Суворовым указанных, крепости стали строить и крепостицы, многое перенимать у черкесов. Одежда у них удобнее. Они же от века в этих местах жили. Обычаи некоторые, сноровку конную переняли. Их приемы рубки соединили с казачьим умением, тоже веками выкованным.

– А правда, что абреки с кинжалом вблизи весьма опасны? – загорячился Иван, привставая. Уж больно сомнительно ему было очевидное. Видно, раньше много рассказов слышал, да не видел никогда.

– Истинно так, – заверил я и перекрестился.

– Даже против шашки?! – усомнился поручик и головой покрутил, словно в кителе, и ворот сильно давит. Я улыбнулся:

– Бери шашку, давай вниз.

Нож, даже в ножнах, короче кавказского кинжала. Покажу, что знаю.

– Руби!

– Как? – с готовностью отозвался граф, желая подыграть. Такому лишь бы рубить. Дай только команду и волю.

– Как хочешь. Руби. Да не переживайте, господин поручик, я знаю, что говорю, – снова улыбнулся я, подбадривая «противника».

– Ну, смотри! – довольно пробормотал граф, наверное, решив меня проучить и показать что-то хитрое из своих коронных приемов, тех, что в училищах учат, а не на войне.

После нескольких неудачных попыток Иван опустил свой трофей и оперся спиной на сено. Задышал тяжело. Утер пот со лба. Глаза его лихорадочно блестели.

– Рановато мне еще железом баловаться, но вообще – здорово! Научишь?

– Можно, только зачем это тебе. Стреляешь неплохо. Пуля все одно быстрее. Давай наверх. Собраться мне нужно.

– Николай Иваныч, давно спросить хотел, зачем вы в Сербию подались, я так понял, у вас и дома хлопот хватает, раз государь император ни одной части с ваших линий в Болгарию не взял.

– Расскажу, но только когда к своим пластунам вернемся. Все расскажу, только тебе одному все открою. Истинной цели даже земляки не ведают. Давай, граф, лезь.

– Что так рано, куда тебе торопиться – до ночи далеко.

– Лошадей добрых добыть нужно. Вся загвоздка в них. Не на этих же клячах к своим выходить. Однако сколь езжу, даже следов не видел. – Я потер переносицу, чувствуя за собой вину, что не могу найти лошадей, как ни стараюсь. Нахмурился, когда увидел легкую улыбку графа. Оно и понятно, может, я для него и герой-лазутчик, но сам-то я грыз себя изнутри за невезение. Чтобы уйти от больной темы, продолжил:

– Я тут покумекал, в сторону Софии нужно уходить, к казакам Гурко. От Софии османам одна дорога, к сторожащей Шипку армии Османа-паши. Не сегодня-завтра какая-нибудь турецкая часть на постой в имении расположится. Как они к нашей французской байке отнесутся – неведомо. Не желаю как кур в ощип попасть.

– Как там наши, небось, отпели нас. Боюсь подумать, что с Прохором, – загрустил Иван. – Если еще и матушке весточку подали…

– Голубями, что ли?

– Николай Иванович, шутки ваши неуместны.

– Прости казака. За старика не боись, Гриц Прохору пропасть не даст. Будет как за каменной стеной. Еще и барсука небось добыл, и кашу сварил, Грицко – он такой, ворчит, а старость уважает.

– Если сам Грицко вырвался тогда, – с сомнением в голосе сказал поручик, – из этого чертова ущелья. Как вспомню… демоны, демоны. Кругом демоны. Из камня, из земли выходят и сеют вокруг смерть. Страшно. Думал, пули их не берут, когда стрелял.

– Но стрелял же?

– Стрелял.

Я кивнул, продолжая:

– И попадал. Не было чертовщины никакой, то домыслы твои, фантазии. Господь бы от нечистого уберег. Против людей бились. Просто воины черкесы искусные, умеют маскироваться – горы для них дом родной.

– Да понимаю я, – вздохнул Иван, – тогда страшно было.

– Тогда всем страшно было. Не боятся только дурни. А за Грица не тревожься. Лихой казак, опытный пластун, такой может камнем или кустом обернуться, в двух шагах пройдешь – не заметишь.

Приладил к револьверу сыромятный ремешок, повесил на шею. Проверил несколько раз, ладно ли из-за пазухи вытащить. Нож примотал к лодыжке, винтовку и шашку к седлу приторочу, чтоб издали не разглядели.

– А ты, Иван Матвеевич, ответь, почему так плохо солдат учите. Из пушек палить научили, а в рукопашной – мужичье сиволапое. Да и из ружей палят абы как. В бою без команды позицию выбрать не умеют. Обычные крестьяне, только в форме. Стыдно как-то за армию.

– Да ты что говоришь?!

– А что? Опять застрельнуть хочешь?

– И не собирался, – буркнул граф.

– А разве не так? – протянул я. – Дрянное у вас обучение.

– Так ведь побеждают! – загорячился поручик.

– Не от уменья, исключительно из-за характера русского, – сказал я и поднял перст, призывая Бога в свидетели.

Иван настаивать не стал:

– Может, ты и прав, а с другого бока, не хотел бы я такого, как ты, умельца на своих землях иметь. И не дай бог пару десятков таких. Не поделят мужики чего, пустят друг другу юшку из носа. Прикажу выпороть обоих – конец склоке. А такого выпори, попробуй! Боюсь и представить, что будет.

– Ничто, у нас любых порют, кто казачий устав нарушит. И холодная в каждой станице имеется. Разбушевался – трошки посиди, охолонь. Весной, когда землю межевать начинают, такие сшибки бывают, мама дорогая! Насмерть рубятся.

Посмотрел на графа, подчеркивая слова жестом, ведь тема межевания земли очень острая – должна каждого за душу тронуть, и обомлел. Не слушал меня поручик толком, внезапно потеряв интерес к беседе. Стоит, лыбится, как гимназист худенький, словно и не с молодым воином разговаривал только что. Погрузился в думы, заулыбался тайным мыслям. Да только от кого тайные? Я вздохнул. Взял в руки стебелек сухого клевера, завертел в руках, смотря в поблекший цветок, трепетно вдыхая в себя ароматы сенокоса детства. Не знаю, с чего начать, чтоб не обидеть. Кто поймет этих графьев?! Чудная порода.

– Ваня, разобрался бы ты со своими бабами по-божески. Пора нам собираться в путь-дорогу – пришло время, а ты навертел тут – лаптем не расхлебать. Сам-то не устал от такой карусели?

– Карусели? Какой карусели? О каких бабах ты говоришь? – нахмурился поручик, выходя из своих мечтательных грез. Засопел. Горячий и обидчивый. Мальчишка и есть. Не убила война юношеского запала. Хорошо. Улыбнулся спокойно, продолжая объяснять, как малому дитю:

– Да о Малике твоей, да о скаженной Иванке – ходит, озорничает, то титьками к стене прижмет и смеется, то бесом как зыркнет, и ненависти столько, что хоть фитиль подставляй. Того и гляди рванет баба.

– Ненависть? Да откуда? Всегда ласковая такая. Не пойму. Молоко нам носит! Пироги! А какие песни нежные напевает. Что-то наговариваешь ты, Николай. Хорошая девка. Горячая. Кровь с молоком, да и только. Грустит что-то в последнее время иногда. Так, может, сохнет по какому-нибудь кузнецу. Обычное бабское дело. – Граф подобрел, вспоминая болгарку, морщинка на переносице разгладилась, заулыбался, усы с узкой полоской седины затопорщились.

– Ага. По кузнецу, – уныло протянул я. – К тебе бегает, забыв про стыд и людскую молву, а сохнет по кузнецу. – Так и хотелось графского сынка сдернуть с облака да вернуть на землю. Да только понимал я, что Иван к служанке никак не относится. И чувств у него к своей кобыле больше, чем к красивой девчушке. Совсем голову болгарке вскружил, та ходит как чумная, а он не понимает очевидного. Да только в делах сердечных я не советчик, потому что видим мы происходящее совсем по-разному.