Николай Зайцев – Золото плавней (страница 47)

Гнат кивнул.

Хлеб за столом у кубанских казаков разрезал старший и наделял каждого участника трапезы. В некоторых семьях сохранялась традиция не резать, а ломать хлеб руками. После того как хлеб был разрезан, отец или дед раздавал его всем сидящим за столом. Особое внимание придавалось хлебным крошкам. Крошки глава семьи бережно собирал и либо съедал сам, либо отдавал кому-то из детей. Таким же «поощрением» выступал слипушек/ злэпок и горбушка (натеки из теста).

– Присниться же такое. Може, тебе в церковь треба? Молибен за упокой заказать? – мрачно спросил Гнат и, тяжело вздохнув, добавил куда-то в пустоту: – Дид уж давно в станицах небесных почивает. А Акимка… Сынок. Жив ли? Поди, с дедом коней пасет.

Единым разом нахлынули воспоминания. Заволновало, закрутило головушку – кровь засучала в висках.

Вспомнился памятный день.

Возвращался Гнат с очередного похода. Счастливый, что жив, слава Богу. Песни гарные все отпеты, скрашивая путь. Вот и станица, двор, родная хата под раскидастным кленом, калина у окон. Привязал коня. Собирался в хату войти, супругу с сынком обнять. Обернулся, а на пороге жинка, вся в слезах:

– Прости, муженек, не доглядела.

Будто в случившемся за собой вину чувствовала. Да только какая вина? Так доля, и правда, суровая. Рассказала, как абреки на станицу набег сделали. Как стариков вбылы, как Димитрия Ревы у жинки с донечкой жизнь отняли. Как сыночка их, первенца, вкралы и с собой забрали. Не успел Акимка, как его друзяки-одногодки, сховаться. Бежал до хаты, да абрек его на коне догнал и с лету за шыворот и на седло. Так и ускакал с сынком. Пока жинка в хату за рушницей метнулась, басурмана и след простыл. Только пыль осела, да след простыл.

Горевал Гнат шибко. Нет, нет да украдкой слезу скупую утирал.

Сын.

Первенец.

Наследник.

Такое в миг не забудешь. Почернела душа, очерствело сердце, и без того камнем было, а теперь – словно чужое. Мстил Гнат басурманам. Везде, где мог.

Порой жестоко мстил. Но облегчения не наступало. Неистовством не вернуть сына. Где его искать теперь? Горы большие. Пленных абреков пытал, с кунаками балакал. Никто не мог дать вразумительный ответ. За пять прошедших с того трагичного момента лет боль поутихла. Но когда воспоминания вновь одолевали, сердце начинало кровоточить. Не давало покоя Гнату то, что сын его среди врагов воспитывается.

Попав в горы в совсем маленьком возрасте, казачата воспринимали местные обычаи, становились мусульманами и зачастую абсолютно не знали русского языка. Известны случаи, когда в станицы после многолетнего плена возвращались очеркесившиеся дети казаков, но, найдя родственников-казаков, оставались в станицах и вносили горский колорит в традиционный казачий быт. Перевоспитанием таких казачат занимались в первую очередь их матери или усыновившие женщины. Эти дети не просто росли в горской среде и в процессе этого обасурманивались; вырастая, они обзаводились семьями здесь же, в аулах, внося тем самым казачью кровь в общий горский генофонд.

– Нэ журысь, братэ, – сказал Григорий Рак, почувствовав настроение брата. – На все воля Божия. Найдется Акимка. Чувствую. Ну хочешь, я тебе историю расскажу?

– Опять сон.

– То друга, – отмахнулся брат, – слухай сюды. В далекие времена, в тысяча восемьсот сороковом году, старики балакалы, казачка нашей станицы Анна Шевченко узнала по родственным чертам и ожогу на ноге в бежавшем из гор черкесе Мустафе своего сына Лаврентия. Он еще маленьким ребенком попал в горы и мог лишь догадываться, что на самом деле был из казачьей семьи. Так что верить надо, и чудо произойдет.

– Устал я верить.

– Нельзя веру терять, ты шо, Гнат? Как жить без веры?

Чтобы не дать невеселым мыслям овладеть собой, Гнат, повернувшись к брату, ответил:

– Твоя правда. Дай-то Бог, братэ, чтоб так було. Молюсь денно и нощно. – И, чуть помедлив, добавил скороговоркой: – Як у нашого Омэльки нывылыка симэйка: тикы вин, та вона, та старый, та стары, та дви Насти в запаси, та два парубка усати, да дви дивкы косати, та дви Христи в намысти, та дви лялькы в колысци, та Панас, та той хлопыць, шо у нас. Не вмрэм, та будэм жывы! – И, переходя вновь на серьезный лад, с которым и подобает пластуну-охотнику басурмана воевать, пропел протяжно строку из старинной черноморской песни: – Ой, бодай ты, ричка, рыбы нэ плодыла, Як ты ж мэнэ молодого з родом розлучила.

– Оттож! – поддержал брата Григорий. – Якэ дэрэво, такый и тын, якый батько, такый и сын. Цэ твий сын, Гнате, встренитесь, Бог милостыв.

Слово за слово, прошли пластуны склон до места, где он покато переходил в спуск. С этой точки хорошо просматривалась местность, насколько это позволял ландшафт. Горная местность крайне обманчива, так как глубокие лощины и ущелья скрадывают расстояния, в результате чего предметы и цели кажутся ближе, чем они расположены в действительности.

Осмотрев лощины, прорезавшие хребты и противоположные склоны, братья не заметили ничего подозрительного.

– Слухай, братэ, – сказал Григорий, – ты трохы моложэ. Сигай на дерево та побачь добрэ. Оттель лучше видно. Весь шлях как на ладони.

– Добэ, – коротко ответил Гнат и с проворством барса в минуту вскарабкался до середины высокого горного кедра, росшего в одиночестве у самого перелома склона. Он выбирал наиболее толстые и суковатые стволы, закрытые густыми ветками. Опыт ведения боя в горах давал о себе знать. Держась обеими руками за толстый сук, Гнат вгляделся в залитую солнечным светом местность. С этой точки действительно были видны не только склоны близких гор, но и ущелье, которое, словно змея, рассекала небольшая горная река, вдоль которой коричневатой лентой пролегла тропа. Ветви дерева хорошо закрывали от ярких солнечных лучей, что давало преимущество. Не нужно было прикрывать рукой и напрягать глаза, вглядываясь в даль. Осмотрев местность по секторам, начиная с дальнего, Гнат заметил одинокого всадника на тропе, примерно в двух-трех верстах от их временной стоянки. Всадник, очевидно из местных, не торопился, конь под ним шел шагом.

– Ага, бисова душа! – с появившимся огоньком азарта в глазах произнес Гнат. – Тэпэрь не уйдэш.

– Побачил? – заволновался внизу брат.

Казак быстро спустился вниз, где ждал его Григорий и, указывая направление рукой, произнес:

– Братэ, ясырь возьмем богатый. Похоже, там басурман, который Дмитро вбыл. Швыдко трэба до низу, иначе убегеть.

Григорий махнул в ответ молча и, заткнув полы черкесок за пояса, братья, мягко ступая по каменистому склону, стали быстро спускаться. Зная об опасности, которая подстерегает неопытных и молодых казаков, когда те наобум спускаются напрямик, что может привести к довольно серьезному падению, братья спускались змейкой, серпантином, наступая слегка на пятки. Тем самым предотвращая нежелательное падение. Довольно быстро спустились к подножию склона. Жажда добычи и мести за убитого односума давала сил.

Вот и речка. Тропа, казавшаяся с высоты склона узкой, на самом деле выглядела намного шире. Вполне могли разойтись две арбы. Гнат присел и рассмотрел следы подков. Они были совсем свежие. Взглянув еще раз внимательнее на рисунок, оставленный конем, младший Рак криво усмехнулся и, подмигнув брату, произнес:

– Далеко не уйдет, хай ему грэць. Коник под ним хромой. Видимо, ногу повредил.

Братья сняли папахи, окунули головы в студеную воду горной реки, сделали по нескольку глотков и, вновь надев папахи, припустили по тропе вслед за тем, кого найти и изловить считали честью.

Всадник, а это был тот самый черкес, что преждевременно окончил земной путь удалого казака Димитрия Ревы, представлял собой бесстрашного и храброго воина. Как, впрочем, и другие его соплеменники, он почитал доблесть, щедрость и великодушие, презирая трусость в любом ее проявлении. Он выглядел высоким, статным, с правильными чертами лица. Его темно-русые волосы слегка выглядывали из-под каракулевой папахи.

На нем была одета традиционная черкеска черного цвета с прикрепленным башлыком. Мягкой кожи сапоги прикрывали ноги до колен. К узкому, отделанному серебром наборному поясу идеально были подогнаны шашка, кинжал и пистолет. Чуть левее кинжала к поясу была прикреплена жирница. Все его богатое одеяние, оружие, отделанное серебром, его грациозная посадка в седле говорили о том, горец этот относился к аристократическому сословию. На вид ему было лет двадцать пять, что указывало на то, что черкес мог быть сыном местного князька.

С момента, как его конь оступился на гладком небольшом валуне и поранил переднюю правую ногу, черкес ехал медленно. Временами он останавливался и давал коню передохнуть. Осматривал его ногу. Нижний сустав не выглядел опухшим, но на ощупь был горячим. При легком нажатии на него конь отдергивал ногу. Плохой знак. Видимо, ушиб. После того как всадник выстрелом поразил одного из гяуров, он резко развернул своего коня, натянув до отказа поводья, и пустил его сразу галопом. Конь громко заржал от внезапной боли и, рванув с места, словно вихрь понес своего хозяина прочь. В горячке всадник не заметил, что на укатанном колесами повозок шляхе стали тут и там попадаться небольшие валуны. Не сбавляя темпа, конь передней правой ногой соскользнул на одном из таких валунов и задел скаковым суставом о другой камень. Всадник, заметив это, моментально осадил коня, и тот, кося лиловым глазом на хозяина, негромко заржал. Черкес спрыгнул на землю и, успокаивая своего четвероногого товарища, осмотрел ногу. Крови не было, кость вроде бы не задета, шкура цела. Уже хорошо. Но о том, чтобы вновь идти галопом, не могло быть и речи.