Николай Зайцев – Золото плавней (страница 44)

Отца Иосифа уважала и любила вся станица. Он был своим, из казаков. Не иногородним, не москалем. Всегда знал, кому какая нужда, всегда находил слова, чтобы помочь человеку и в горе, и в радости. Его руки крестили, почитай, всех родившихся за последнее время казачат, венчал он и их родителей, да и отпевал регулярно тех, кто, окончив путь земной, мирным шляхом к Господу отошел, но чаще тех, кого с поля брани уже бездыханного свои односумы привозили.

Доброй души был станичный священник. Но и доброе слово мог в напутствие после исповеди сказать так, что станичники стыдливо глаза прятали. Истинным ревнителем веры православной почитался отец Иосиф. До него служил в местной церкви священник, присланный из Москвы. Не нравился он станичникам. Чужак. Москаль. Да к тому же и в блуде был уличен. Казаки мартанские долго терпеть не стали. Взбунтовались. Блудный священник еле ноги унес. Да и письмо в атаманское правление казаки справили. Дошло то письмо кому надо. Священника того перевели в глухомань на перевоспитание. В станицу же направили отца Иосифа. Его станица сразу приняла. Свой. Да к тому же и потомок запорожцев. Чистой души человек. Казак.

«Библия – лучшее лекарство для души человеческой, – любил он повторять. – Как потребность какая имеется, открывай Святое Писание и читай с Божиим благословением. Откроются и глаза, и язвы душевные зарубцуются». Станичный приход и церковь при отце Иосифе изменились. Казаки с казачками строже к себе относиться стали.

Так вот, почитай, тихой сапой уж восемнадцатый год окормляет приход свой. Здесь и женился. Матушка из местных. Дочь почти взрослая.

Путь отца Иосифа к вере и сану был долгим, тернистым. Не сразу нашел он в себе силы крест свой, что Господь по силе каждому дает, нести. Много есть людей, которые не верят в Бога. Такие люди, конечно, не верят и в Причастие. Но Господь по милости своей открывает шаг за шагом чудесным образом все то, что сокрыто от глаз маловерных. Жил простой казак, нареченный Иосифом при крещении, лет тридцати пяти от роду. Он вел очень чистую, праведную жизнь и отличался необыкновенным смирением. И вера его была простая и тихая. Он всем сердцем верил, что Христос – это Сын Божий. И так же всей душой верил в Причастие. И Господь наградил его за простую и чистую веру. Однажды Иосифа настоятель церкви попросил помочь ему в алтаре. И когда казак стоял в алтаре, то сподобился великого и страшного видения. А было это так: он раздувал кадило, и вдруг показалось ему, что блеснула яркая молния и упала в чашу. Затем из чаши поднялся пламень и начал ходить по Престолу. Когда священник взял чашу в руки для причащения, то его окружило со всех сторон пламя, а затем этот же огонь распространился по всей церкви. Но никого не обжег и не спалил, потому что он был как сверкающая вода из ручья или как роса. Однако когда Иосиф увидел, что священник принимает внутрь себя пламя, то изменился в лице. После службы он с огромным волнением рассказал священнику, что он наблюдал во время Причастия. Начиная с этого дня каждый раз, когда бывала служба с Причащением, которая называется Литургия, Иосиф снова видел все то же самое – то есть как в чашу, подобно молнии, сходит огонь – Христос, и как пламя охватывает всех молящихся, и как священник пьет огонь из чаши. И всегда казак с замиранием сердца следил за видением, и радовался, и торжествовал. Потому что он видел, как к нему и ко всем сходит с неба Иисус Христос. Это было знаком. После обстоятельной беседы священник благословил казака Иосифа на служение, напутствовав словесно:

«В Священном Писании сказано, что наш Бог – это огонь. Только для верующих этот огонь – свет и жизнь, а для неверующих – палящий жар. Особенно когда они живут дурно. Тогда их собственная совесть жжет их, как раскаленный уголь. Им через совесть Бог сообщает: вы, живете нехорошо, неправильно и нечестно. Причастие – не простые хлеб и вино, а сам Господь. После Причастия Господь соединяется с нами, и мы становимся похожими на него: такие же чистые, честные, простые и любящие всех. Будь же таким всю свою земную жизнь. Благословит тебя Господь на дела благие».

Вот и привел через тернии Господь казака к служению. Принял Иосиф сан и стал отцом Иосифом.

– Так вот, бабоньки мои драголюбые, – продолжил отец Иосиф, оторвав на мгновение взгляд от газеты. – Стало быть, говорится в статейке сей о Пасхе у нас, у пластунов, в Закавказье. Великий пост оканчивается. Наступает седьмая неделя. Повсюду в домах, где живут пластуны, начинается усиленная чистка, обметание стен и потолков, мытье полов. Те счастливицы-хозяйки, у которых в доме есть грубка, стряпают к предстоящему празднику у себя дома, устанавливая очередь между собою пользования печкой. Повсюду бабы, пасхи, птица, барашки, торты и тому подобное готовятся в таком количестве, что хватит на целую неделю на семью душ на десять. Так как вестовой и хозяйка не имеют никакой физической возможности приготовить вдвоем всю массу жарких, печений и тому подобное, то в помощь им приглашаются казаки из сотни. Вымыв под наблюдением хозяйки дома руки и засучив рукава по самые плечи, начинают казаки бить тесто для баб. Макитра, в которой тесто, поставленная на табуретку, под могучими ударами бьющего тесто подпрыгивает и, поддерживаемая другим казаком, ездит по табуретке. Наконец пот крупными каплями начинает покрывать лицо бьющего тесто. – Довольно, Герасименко! – говорит хозяйка, не отходящая от макитры. – Теперь бей ты, Шулика! – И державший макитру Шулика начинает в свою очередь бить тесто, а макитру держит Герасименко, пот с которого обтирает полотенцем, стоящий тут же третий казак, Горобец. Меняясь друг с другом, долго бьют тесто для баб два казака, долго обтирает пот то с одного, то с другого третий казак; долго глухо раздаются сильные удары рук по тесту, под которыми вздрагивает весь домишко-клетка. – Довольно, – говорит наконец хлопотунья-хозяйка, и казаки, тяжело отдуваясь, красные, потные, перекидываясь шутками друг с другом, прекращают утомительную работу. Накануне Святой Пасхи в зале составляется несколько столов, которые накрываются белою скатертью, и начинается уборка стола. По нескольку раз переставляются закуски и блюда, графины и бутылки; мужа своего с детьми хозяйка, чтобы они не мешались, командирует в сад за цветами, плющом и зеленью, которыми и украшает искусница-хозяйка и без того красивые бабы, торты, жареных барашков, окорока ветчины, а также бутылки и графины, обвивая их плющом и цветами. Столы ломятся под тяжестью множества пасок, тортов, баб, жарких, закусок и бутылок. Все это, разукрашенное зеленью и цветами, представляет красивую картину. И хозяйка, окинув все это своим опытным глазом и видя, что все, кажется, хорошо, немного успокаивается. Уборка и украшение стола составляют тайну каждой хозяйки. У кого будет лучше убрано – вот та трудная задача, которую хозяйка бывает вынуждена решать почти в продолжение всей седьмой недели. Не забыты и холостые офицеры. У семейных и на их долю испечены вкусные сдобные бабы, которые под Пасху и рассылаются к ним, положенные во избежание возможности помяться на пуховые подушки.

Общему любимцу – вдовцу-священнику – каждая хозяйка считает долгом послать тоже бабу или кулич, так что сколько при штаб-квартире семейных офицеров – столько у батюшки и пасок красуется на столе. Для казаков пекут пасхи пурщики (булочники) там же на посту; где нет таковых, пасхи пекут казаки под руководством жены сотенного командира. Наконец последний день Великого Поста близится к концу; быстро смерклось, и темнота закутала все вокруг. Во всех домах светятся в окнах огоньки; всюду спешат закончить приготовления. В хлопотах и возне незаметно приблизилась и полночь. «Дон!

Дон!» – послышался благовест небольшого церковного колокола. Офицеры спешат одеться в парадную форму и идут в церковь, куда, глухо топоча десятками ног, прошла и сотня, назначенная на церковный парад. Южная пасхальная ночь темна; небо усыпано миллиардами звезд; лишь по временам проползет медленно облачко или тучка; в воздухе чувствуется маленькая свежесть и тишина, которую нарушает лишь журчание ручейка да равномерные удары колокола. – Христос воскресе из мертвых! – запевает священник, выходя из церкви. За ним идут офицеры, за офицерами казаки. У всех в руках зажженные свечи. Медленно по временам колеблется пламя под струею набежавшего ветерка, освещая узенькую дорожку, вьющуюся вокруг церкви, стоящей на площадке под откосом горы; даже и здесь приходится внимательно глядеть себе под ноги, чтобы не споткнуться и не упасть на встречающиеся на каждом шагу с трех сторон церкви камни; лишь на самой площадке ровно и гладко.

Вошли в церковь; не очень большая, устроенная в комнате, она быстро наполняется молящимися казаками. Спускаясь немного с потолка, на короткой цепи висит маленькое паникадило с зажженными свечами; оклеенный белою глянцевою бумагою домашней работы иконостас с холщовыми образами весело выглядывает при ярком свете множества свечей, вставленных в подсвечники орехового дерева. Стройно поет хор казаков. Дым от кадила, чад от свечей пеленой носятся над потолком. Воздух жарко удушлив, несмотря на растворенные окна и двери. – Христос воскресе! – возглашает священник, одетый в светлые ризы, с добрым, похудевшим от долгого поста лицом, вышедший на амвон и благословляющий крестом с зажженными свечами молящихся. – Воистину воскресе! – глухо гудит в ответ ему сотня голосов. Заутреня окончена. Перед церковью, на площадке, вытянулась длинная вереница зажженных свечей, возле которых разложены на подносах и чашках пасхи, яйца, сало и тому подобное – это все принесли казаки из сотен и от офицеров святить. Ночь южная, ночь темная, все еще висит над землей; на темном фоне неба чуть заметно вырисовываются со всех сторон черные-черные громады гор; на клочке неба, видном из-за них, все еще мерцают мириады звезд. Взор и дума невольно переносятся на эти вершины гор, на эти подоблачные выси… Там, среди глухого, дремучего леса, среди гор и скал, в постовом домике тускло горит лампа, освещая нары, висящую по стенкам одежду и блестя на стволах и штыках винтовок, стоящих в пирамиде. Видны, как бы в тумане, фигуры сидящих и ходящих казаков. Ветер, со свистом налетая, стучит в окна, с воем заглядывает в трубу и, мчась дальше ломить и валить, выворачивая с корнем лесных великанов, как бы радуясь возможности разгуляться, вырвавшись на простор из-за цепи гор, оковывает холодом все живое и заставляет плотнее кутаться в бурку и башлык часового казака. – Ставь, хлопцы, пасху на стол, – приказывает урядник. – Кажется, уж время! – На вымытый и выскобленный стол ставится заранее освященная священником пасха, присланная на пост из сотни; кладутся крашеные яйца, кусок сала и тому подобное, тут же ставится штоф с горилкою и штоф с местным вином. Казаки толпятся вокруг стола. – Христос воскресе, – затягивает урядник. – Из мертвых, – подхватывает хор из остальных казаков. Истово крестятся они и молятся на висящую над столом на стене небольшую икону, перед которой теплится лампадка. Молитва окончена. – Христос воскресе! – обращается урядник к близстоящему казаку, целуясь с ним. – Христос воскресе! – говорит он другому, и дальше, христосуясь со всеми. – Христос воскресе!