Николай Зайцев – Золото плавней (страница 43)
– Добре, дядько Иван! А шо за беда?! – все еще пребывая в полусонном состоянии, спросил Онисим.
– Ты шо сказывся, чи ни? – строго спросил Иван. – Зенки разуй. Арбу с адыгами бачишь? У ней станишники наши порубленные лежать.
– Да як же так!
Онисим в момент взбодрился и, поднявшись на вышку, стал внимательно наблюдать за тем, что происходило внизу у арбы, не забывая посматривать по сторонам. Сон у него как рукой сняло. Лицо медленно каменело в суровых ранних морщинах.
Держа в руках рушницу, Иван Колбаса, подошел к арбе, давая понять адыгам, что им никто худого не сделает. Те утвердительно закивали головами, но в глазах играли огоньки страха. На чужой территории, кругом чужие воинственные люди, кто знает, что придет в голову этим урус-шайтанам. Арбакеш, обернувшись, что-то сказал, сидевшему рядом с раненым Гамаюном, мальчику. Тот откинул рогожу и стал торопливо говорить на своем языке, указывая на погибших казаков. «Дакъа! Дакъа!» – смог разобрать Иван. Что на адыгском означало «мертвец». Не понимая значения слова, Иван догадался, о чем говорил мальчик. Тот же, указывая на Гамаюна, с чувством сказал:
– Дийна! Якши. Башха гiийла. Чiогiа во!
Колбаса не знал языка, на котором говорил юный адыгеец, но по интонации и по тому, с какой жалостью он выговаривал каждое слово, казак понял, что мальчик переживает за раненого Гамаюна. Иван жестом показал смотревшим на него адыгам, что все будет хорошо, и в знак благодарности приложил руку к груди и слегка наклонил голову. Мальчик успокоился, перестав отчаянно жестикулировать. Сокрушенно поцокал и поник головой.
Иван осмотрел лицо станишника. Не узнавая товарища, отказываясь верить в очевидное. На смуглой коже не было живого места. Он тронул раненого за плечо: «Мертв? Не довезли?»
Слабый стон слетел с запекшихся губ.
– Господи, сохрани, – произнес Иван Колбаса, крестя Гамаюна. И, подняв голову, крикнул стоявшему на вышке казаку:
– Онисько! Ну-ка, станишник, подай-ка сигнал. Хай у станице услыхают.
– Як подать, дядько Иван? – ответил тот, разводя руки в стороны.
– Экий ты дурдала. Рушница у тэбе на кой?! – строго сказал Иван. Онисим снял с плеча ружье и, вытянув руку, выстрелил в воздух. Кони, запряженные в арбу, от неожиданности шарахнулись в сторону, но не понесли. Арбакеш успел натянуть поводья. Мальчик, сидевший в арбе, испуганно посмотрел на стрелявшего казака, но Иван жестом показал ему, что все хорошо и нет повода для безпокойства:
– Якши. Якши.
– Почуялы, хлопцы! – поднимая руку вверх, сказал казачонок, что предложил пойти проверить пружки на фазанов. – Никак с вышки палят. Зовсим рядом. Айда побачим, шо там стряслось!
– А ну як нас споймают да опосля выдерут, – отозвался один из ватаги.
– Не бойсь, не впервой, али мы не казачата! Мы тишком. Никто и не заметит! – утвердительно закончил первый и первым развернулся в обратную от балки сторону. Фазаны подождут. Не до них, когда у вышки происходит что-то важное. Иначе не стали бы палить в воздух.
Их разделяла с вышкой небольшая ореховая рощица. Нужно было пройти через нее так, чтобы стоявший на баштях казак не принял мальчуганов за абреков и не стал палить по ним. Осторожно, стараясь не наступать на ветки, пробирались казачата сквозь заросли. При любом малейшем шуме мальчики прикладывали палец к губам и шикали друг на друга. Интерес перебарывал страх. Вот и просвет показался среди густых веток орешника. Идущий первым, тот, что был самый бойкий из всех, присел и, махнув рукой, показал, чтобы и остальные последовали его примеру. Казачата сели на корточки и притихли. Сквозь ветки деревьев просматривалась сама вышка, стоявший на ней казак. Хорошо была видна дорога и арба с сидящими на ней горцами. Еще один казак стоял у арбы и жестами объяснялся с адыгейцами. Что-то, несомненно, произошло у вышки, да и повозка неспроста оказалась рядом с ней. Казачата пребывали в догадках, посматривая заговорщически друг на друга.
– Змея! – вдруг разрезал тишину крик одного из них. Небольшой уж, видимо, охотясь в рощице на мышей, прополз по ступне мальца. От неожиданности тот вскрикнул, через секунду осознав, что опасности нет, увидев на голове змейки типичные два желтых пятнышка. Но было поздно. Крик услышали и на вышке.
– Эй, курячьи ноги, ну-ка гэть сюды, – услышали казачата окрик. Стоявший у арбы казак, направлялся в их сторону. Оробевшие, они по одному показались из рощицы. Через минуту уже вся ватага стояла, потупив взгляд до земли, у ветлы, росшей рядом с вышкой.
Иван Колбаса вразвалочку подошел к мальчуганам. Окинув их строгим взглядом, он тоном, не терпящим возражений, спросил:
– Вы шо, бисовы диты, здесь робытэ?! Кто дозволил?!
Те стояли, не смея взглянуть на Ивана. Знали, что их ждет, если откроется их выходка. Строго-настрого было запрещено малолеткам появляться у вышек и постов.
– Дядько Иван, вибачтэ, мы ж тильки узнать кто с рушницы палив, мож допомога трэба, – несмело начал заводила. Осознавал, что это он подбил всю ватагу к вышке идти, значит, и вина на нем больше остальных.
– Вибачтэ, – передразнил Иван, незаметно усмехаясь в усы, но сохраняя строгий вид. – Портки посымать и гузни ваши надрать, пока не уссытесь, а опосля добавить за то, шо уссались.
Казачата переглянулись виновато, зная о том, что по традиции каждый станичный казак мог наказать их за проступок, а после еще и дома отец или мать добавили бы.
– Ладно, курячьи ноги, – помягчевшим голосом сказал Иван. – Гайсайте в станицу, кажите крепостицу нашу абреки разбили, казаков порубалы, тильки Гамаюн живой, но тяжко ранен, дюже добре крови потерял. Пулей неситесь!
Казачата побежали, довольные, что наказание их поступку не последует, мало того – им наказ дали весть донести. В глазах снова вспыхнул задор. Им доверили важное дело! Перегоняя друг дружку и оставляя четкие следы босых ног в пыли, мальчишки гуртом понеслись по каменистому шляху в сторону станицы. Преодолев с лету реку Марту вброд, они срезали путь к станице через бахчу. Навстречу им, тем же путем бежал подпарубок, посланный к вышке дедом Трохимом.
– Эй, шантропа, – окрикнул он малых казачат, – шо за сполох? Куды гайсаете?
Казачата наперебой, заглушая друг друга, стали кричать:
– Казаков вбылы, крепостицу порушылы, Гамаюна почти вбылы, на ладан дыхае, дядько Иван Колбаса послал нас в станицу с вестью!
Подпарубок переведя дух и отерев пот со лба, примкнул к ватаге, и все вместе понеслись что есть мочи в станицу.
Покачал головой Иван Колбаса, провожая взглядом шумных казачат, не успел и дух первести, как напарник с вышки тревожно окликнул:
– Дядько Иван!
– Да шо таке?! – ошетинился казак. Ну за что ему такое наказание? Хоть бы молодого на другой пост перекинули.
– А дядько Иван!
– Да, боже мать, тут я. Чего тебе, оглашенный?!
– Я вижу кого-то.
– Ониська, возжей всыплю! Ты доложить по форме можешь или нет?!
– Дядько Иван! Сумневаюсь я сильно. Не знаю, как докладывать.
– Да не тяни уже!
– К краю рощицы двое вышли. Открыто так-то, таща-ли что-то. Теперь нет. Стоят машут! Пальнуть?! Или как?
– Или как, – заворчал Иван Колбаса, начиная проворно взбираться на сторожевой пост. – Сам посмотрю!
Онисько посторонился и с готовностью показал направление, куда надо смотреть. Иван прищурился, а потом глаза его расширились.
– Пальнуть?! – с готовностью встрепенулся молодой казак.
– Я тебе пальну! То Михась, брат сотника, машет. Кого убить хочешь?!
– Да как вы разглядели-то?! – опешил Ониська.
– Взором внутренним смотреть надо, чутьем. Неужто не знаешь, как Михась двигается?
– Как Михась? – глаза у молодого казака округлились. – Ни.
– Кого я спросил, – сердито сказал Иван и сплюнул вниз с вышки. – Швыдко собирайся. Дуй к хлопцам – помощь им нужна. Я тут и один управлюсь.
Отец Иосиф, станичный священник, сидел на крыльце церкви в окружении старух. В руках он держал свежий номер газеты, присылаемой ему регулярно братом из Катеринодара. Старухи, одетые в повседневные летние парочки, с покрытыми белыми платками головами сидели полукругом, внимая каждому слову, что произносил отец Иосиф. При некоторых из них в ногах расположились малые внучата. Двое ползали рядом, в теплой пыли, находя небольшие камешки, непременно пытаясь попробовать их на вкус. Отчего на их бузях оставались грязные следы. Бабули этих карапузов то и дело вставали со своих мест и, взяв на руки внучат, пытались урезонить, усаживая вновь рядом с собой. Но куда там. Разве можно усидеть на месте, когда Господь тебе дал ноги и ты уже можешь не только быстро ползать, но и почти ходить. Вскоре обеим старухам надоело это беспокойное хозяйство и, махнув руками, они оставили внучат в покое, лишь изредка наблюдая, чтобы они не уползли куда подальше. Казачки, что помоложе, с девками и молодухами замужними в отсутствие казаков все как одна были на работе. Кто на бахче, кто на виноградниках. Не собери вовремя кавуны с гарбузами, полежат на солнцепеке – и считай пропало. А то и худоба какая сама забредет, да и стадо за собой приведет. Похерят все добро, шо с Божией помощью выросло, и не видать тогда урожая. День летний зимой неделю кормит. Нелегкий труд был в жару под солнцем палящим, да иного выбора не было. Постоянный труд и заботы, легшие на руки казачек, дали им особенно самостоятельный мужественный характер и поразительно развили в них физическую силу, здравый смысл, решительность и стойкость характера. Причем независимо от возраста. Ведь к труду казачек приучали с трехлетнего возраста.