Николай Зайцев – Золото плавней (страница 28)

Страха перед остановившими их арбу тугуз-кузук адыги не испытывали. Даже мальчик, игравший на ка-мыле, не показал в глазах своих волнения. Как и казаков, горцев с детства воспитывали встречать врага, каким бы он ни был опасным, лицом к лицу. И хотя адыги не знали язык остановивших их арбу людей, но по выражению лиц этих тугузов в человеческом обличии, одетых в черные, местами заплатанные черкески и такие же черные, лохматые папахи, было понятно, что им самим нужна помощь. А увидев тела убитых, адыгам стало ясно без слов, что от них требовалось. Трое горцев ехали в соседний аул к родственникам, и в их планы не входило менять направление пути. К тому же пути, ведущего хоть и не в логово врага, но все же к чужакам, о которых они были наслышаны как о воинах, не знавших пощады ни к кому.

Но закон гор обязывал помочь тому, кому эта помощь была необходима. К тому же у этих тугуз-кузуков кроме убитых был еще один тяжело раненный. И только от них самих – мирно настроенных адыгов зависела сейчас жизнь одного из этих «волков» в покрытых серой пылью одеяниях.

Без колебаний старшие из горцев приняли решение помочь. Честь и достоинство в горах – неизмеримые ценности. Независимо от того, правоверный ли ты мусульманин или же казак – тугуз-кузук.

Старшие, управляя арбой, сидели спереди. Повозка была типично кавказской. Высокая, четырехколесная, с высокими же бортами.

К деревянной оси прикреплялись две дрожины, передние концы составляли оглобли, в которые впрягалась лошадь. Вторая лошадь была припряжена сбоку в веревочные постромки. Колеса были сделаны без спиц, вращались они вместе с осями, что давало беспрепятственно пересекать небольшие речные броды.

Мальчик – сын арбакеша, приткнувшись к правому борту арбы, облокотился на него и поджал ноги под себя. Взгляд его блуждал то на вторую половину арбы, где лежали неживые тугуз-кузуки, то снова устремлялся в бесконечную синь неба, где высоко среди небольших облаков-барашков парил орел. Словно слова молитвы, доносился до слуха мальчика печальный крик этой свободолюбивой и гордой птицы. Он медленно кружил над продвигающейся к своей цели повозкой. Попадая на колдобины, колеса подпрыгивали, и сама арба вздрагивала. Рогожа, которой были накрыты тела казаков, приподымалась, и через нее были видны синюшно-белого цвета руки и лица убитых. На некоторых из них зияли глубокие раны с темной запекшейся кровью.

Было немного дико и страшно. Казалось, что мертвые не умерли до конца и сейчас встанут, оскалив свои искаженные гримасой боли рты. Чтобы отвлечься, мальчик снова переводил взгляд на орла, сопровождавшего в высоте их арбу. Но какой-то неведомой силой место, где лежали тела убитых, притягивало его взор вновь и вновь. Это было и интересно и пугающе одновременно. Мальчик не мог заставить себя не смотреть на мертвых. Это необъяснимо завораживало.

С левого края доносились слабые стоны раненого. Его сухие губы двигались, казалось, беспорядочно. Он что-то шептал на непонятном мальчику языке. Адыг-подросток различал лишь отдельные короткие слова. Этот раненый чужак с загоревшим, почти черным лицом звал то какого-то Билого, то называл совсем странное слово Рева, то с его губ слетало «Господи». Все это было непонятным для подростка, и он в который раз переводил взгляд с тел, накрытых рогожей, на горы или орла, посылавшего печальные крики с высоты. Чувствовалась усталость в его еще детском теле. Но он боялся уснуть. Ему казалось, что стоит ему закрыть глаза, как мертвые сразу протянут к нему свои руки и заберут с собой в свой мир. На Кавказе жила легенда, что солнце, заходя на ночь, перемещается в подземный мир, где обитают мертвые, и светит там до восхода. Но порой мертвецы покидают свой загробный мир и выходят наружу, чтобы погреться в лучах дневного солнца. Если же на их пути попадался живой человек, то они утаскивали его с собой под землю, и оттуда уже не было выхода.

Стоны раненого отвлекали от мыслей о мертвецах. Бессвязная речь его доносилась до слуха мальчика. В очередной раз раненый застонал чуть громче. Снова язык этого чужака не был понятен подростку. Странное слово то ли «пит», то ли «питьи».

– Хiу лавъхьуна? – подобравшись чуть ближе к раненому, спросил мальчик. Губы раненого задвигались, и он чуть слышно произнес:

– Хииии…

– Дада, и мотт бийца хиии! – крикнул мальчик отцу. Тот обернулся и, сняв с пояса баклажку с водой, бросил ее сыну.

Мальчик проворно поднял флягу и, открыв крышку, влил в приоткрытый рот лежавшего перед ним казака немного воды. Тот жадно сглотнул, заходив на горке кадыком.

– Еще, – застонал раненый. – Пить…

Мальчик понял без перевода и вновь наклонил баклажку к пересохшим губам раненого. Тот стал жадно глотать живительную влагу. Мальчик, испугавшись, отвел руку с баклажкой, негромко покрикивая на чужака:

– Дукха! Йиш яц дукха!

Его отец, управлявший арбой, услышав голос сына, обернулся.

– Дика ду, кiант! Дика ду!

Раненый, приподняв голову, посмотрел непонимающим мутным взглядом на адыгов. Затем повернул голову и перевел взгляд на рогожу. Казалось, он не соображал, где находится и кто рядом с ним.

– Пашка, – слетел с его губ сдавленный крик, – Па…

Он не успел повторить это непонятное для адыгов слово и вновь впал в беспамятство, опрокинувшись навзничь. Мальчик прикрыл раненого рогожей, подложив ему под голову папаху. Перебравшись в перед арбы, он коснулся рукой плеча отца. Тот посмотрел на сына и улыбнулся, сдержанно, как и подобало улыбнуться отцу подрастающему сыну – будущему мужчине.

– Дада, и дiадийша, – сказал мальчик.

– Дика ду. Дика ду, – повторил отец, ласково потрепав сына по голове, накрытой папахой.

Начало взаимоотношений казаков и адыгов было положено в конце XVIII века, когда началось массовое переселение черноморских казаков на Кубань. Контакты их с адыгами укреплялись из года в год. Кубанские черкесы встречали казаков-переселенцев дружелюбно. И казаки, со своей стороны, старались жить с горцами в мире и согласии. На этой почве взаимного уважения между казаками и черкесами в первое время возникли самые дружественные отношения. Открыта была меновая торговля, казаки и черкесы ездили друг к другу в гости, становились кунаками. Черкесские князья говорили казакам: «Мы никогда не думали с вами в соседстве жить, но теперь, раз Бог привел, то и надобно жить нам хорошо». Ведь недаром восточная мудрость гласит «соседей не выбирают, – это дар Аллаха». Долгое время соседствуя и взаимодействуя с кавказскими народами, казачий народ включал в свою культуру и быт новые черты, одновременно передавая часть черт своей собственной культуры горцам. Нередки были даже браки между представителями этих народов. Казаки брали в жены черкешенок, а казачки, что было, к слову сказать, реже, выходили замуж за горцев. Но время добрососедских отношений казаков и горцев подошло к концу, когда царская Россия возжелала видеть Кавказ своим вассалом.

Многие казаки не хотели насилия и захвата земель, как того требовало царское правительство, но в то время того, кто протестовал, шел против самодержавия, ждали жестокие наказания. Казаки были вынуждены подчиниться жесткой политике царизма по завоеванию Кавказа и насильственному присоединению его к России. Соответственно, свободолюбивым горцам это не нравилось, и на этой почве часто разгорались военные конфликты, заканчивавшиеся потерями с обеих сторон. Порой потерями довольно большими. Но несмотря на все, многие горские племена желали добровольно соединиться с Россией, видя в ней защитника. Эти племена и называли мирными горцами.

Трое представителей одного из таких племен сейчас везли на арбе тела убитых своими собратьями казаков. И одного раненого, чудом уцелевшего в кровопролитном неравном бою.

Повозка, вздрагивая на ухабах, выехав из очередного поворота, остановилась у брода. Немногим ранее через это мелководье, попрощавшись со станичниками, прошел отряд младшего урядника Димитрия Ревы. Ушел, чтобы встать преградой на пути врага. Прощаясь со станичниками и слушая наказ своего командира, сотника Миколы Билого, Димитрий Рева ответил тогда: «Добре, Микола! Не сваландим. Улагодым с Богом». Не сваландили. Улагодылы. Исполнил Рева приказ. Но себя не уберег. Не знал он тогда, прощаясь у этого брода, что прощается навсегда. Что отлетит его душа в небесные станицы и упокоится в них рядом с доченькой и женушкой любимыми. Видно, было так Господу угодно – стосковавшиеся души разлученные вновь соединить. Все в руках его. Лишь он один знает, что человеку нужно. То и дает. Остальное – все суета.

Кони, тащившие арбу, зафыркали губами, окуная их в холодную воду. Брод был неглубоким. Арбакеш нарочно не спешил, давая коням отдохнуть. Станица, куда они держали путь, судя по всему, была совсем рядом. Из-за невысокой скалы, отделявшей брод от дороги, была видна часть вышки. На ее камышовой крыше сидела птица, похожая на канюка. Этот хищный разбойник получил свое название из-за звуков, которые издает. Они такие тягучие и противные, что кажется, это канючит не птица, а кот.

Арбакеш негромко присвистнул и дернул поводья. Лошади, недовольно фыркнув, нехотя ступили в воду. Преодолев неглубокий брод, арба, стуча колесами, вошла в поворот. Здесь, у берега реки, невидимая для чужого глаза, находилась залога. Услышав свист адыга, на мгновение из зарослей ивняка показалась голова в скуфье с клобуком на запорожский лад. Опытным взглядом Платон Сусло определил, кто едет и с какой целью. Поняв, что опасности нет, он вновь скрылся в куширях.