Николай Зайцев – Золото плавней (страница 27)
Но казаки, с детства живущие практически бок о бок с черкесами, к подобным выходкам горцев были привыкшие. Соответственно, и гиканье, похожее на громкий крик шакала, называемое горцами боевым плачем, не производило на них абсолютно никакого воздействия. Черкесы за это называли казаков «тугуз-кузук», намекая на то, что лишь волк не страшится шакальего воя.
Оторвавшись от мыслей, Димитрий Рева поднял руку вверх:
– Приготовиться.
– Ну шо, Дмитро, – тихо сказал он сам себе. – Шо було, тэ бачилы, шо будэ – побачэмо.
Гиканье стало отчетливее. Было понятно, что о казачьей засаде черкесам ничего не было известно. Они издавали крики, лишь подбадривая себя. Уверенные в том, что на данный момент все казаки находятся в их ауле, где идет бой с их товарищами, черкесы, предвкушая наживу, мчались по следам коней.
Через толстые корни упавшей сосны, за которой схоронился младший урядник Рева, было отчетливо видно, как из-за скального уступа, где недавно проскакали станичные лошади, появились первые всадники. Их одинаковая одежда – черного цвета черкески, темно-серые и темно-зеленые бешметы, серые и темно-коричневые папахи, на ногах черного же цвета чувяки – говорила о том, что это представители среднего класса. За спинами у всадников виднелись кремневые ружья; непременный атрибут кавказского мужчины – кинжал, прикрепленный к тонкому сыромятному поясу, вздрагивал у каждого черкеса при скачке в такт темпу лошади. Там же, на поясе, были приторочены и шашки.
Согласно нормам обычного права в традиционном адыгском обществе все сословия, кроме домашних рабов, имели право ношения оружия, а следовательно, и доступ к военной сфере. В воинский класс Черкесии, кроме князей и дворян, входило и крестьянство, включая и несвободные его категории. В отличие от России, где разрешалось носить оружие только дворянству и офицерам, в Черкесии на право ношения оружия ограничений сословного характера не было. Соответственно, раз все слои общества, кроме рабов, имеют право ношения оружия и входят в воинский класс, то и военная форма являлась общей для всех сословий.
В конце XVIII века запорожские казаки, поселенные на Кубани и положившие начало Кубанскому казачьему войску, также переняли полностью военный костюм и вооружение от западных черкесов под тем же названием.
Тем самым ни скакавшие навстречу неизвестности черкесы, ни ожидавшие их в засаде казаки не отличались кардинально ни в одежде, ни по набору вооружения. Те же схожие черкески, бешметы, чувяки и ичиги. Те же шашки и кинжалы. Даже в облике многие казаки были схожи с черкесами. Но опытный взгляд все же мог различить некоторые отличия. К тому же на тумаках казачьих папах красовались кресты, расшитые галунами. Чего нельзя было встретить на папахах горцев.
Вот уже все всадники показались из-за скальной стены. Рева вел счет черкесам: «Один, два, три… девятнадцать, двадцать, двадцать один».
«Двадцать один», – показал он знаком Сидору Бондаренко. Черкесы шли наметом, не останавливаясь. В запале погони они, видимо, совершенно не заботились о безопасности, что могло стоить им жизней. Рева медленно поднял руку вверх. Казаки взяли ружья на изготовку. Каждый из станичников нашел свою цель. Так, чтобы разом покончить со всем отрядом. Преимущество сейчас было полностью на стороне казаков. И выгодная позиция, и фактор внезапности могли обеспечить полную победу над врагом.
Черкесы не снижали скорости коней, не останавливаясь и не замедляясь. Пыль клубпми поднималась из-под копыт.
Каждому из казаков хотелось поквитаться с ненавистными басурманами за крепостицу и Гамаюна, за станичников, защищавших крепостицу и полегших в неравной схватке с горцами, за вероломное нападение на станицу и угон лошадей. Каждый из сидящих в засаде имел счет к черкесам. Вот уже отчетливо можно было разглядеть лица всадников. Еще мгновение, и они выйдут из поля обстрела, и тогда будет уже сложнее биться с ними, ведь пешему, без навыков ведения боя, а такими были большая часть казаков отряда, не совладать с опытным всадником. Рева не стал пытать судьбу и резко опустил руку вниз:
– Пали!
Раздался громкий, оглушительный выстрел – это Сидор Бондаренко выпустил смерть из дула мортиры. На мгновение облако густого дыма закрыло всадников. Раздались истошные вопли раненых людей и ржание падающих лошадей. Казачьи ружья досылали смертоносное железо в тела горцев. Дым развеялся, и можно было увидеть результат неожиданного нападения казаков. Прямо перед ними вперемежку с трупами коней лежали тела убитых горцев. Раненые корчились в предсмертных конвульсиях, изрыгая проклятия в адрес казаков вперемежку с молитвой к своему богу. Димитрий Рева выскочил из своего укрытия, станичники последовали за ним. Глядя на изуродованные выстрелом из мортиры тела горцев, казаки не испытывали привычной ненависти к ним. Они кинжалами добивали раненых, избавляя их от дальнейших мучений. Когда последний крик растаял в тишине горного воздуха и душа черкеса вознеслась к гуриям, Рева пересчитал трупы. Их было двадцать.
– Еще одного нэма, – сказал Рева.
– Да вин никак дрозда дав, – ответил с легкой усмешкой, вытирая закопченное дымом лицо, Бондаренко.
– Утек! – воскликнул счастливый от удачного выстрела мортиры Журба.
– Да и хай ему грэць, – добавил подошедший Степан Рябокобыла, – добре зробылы, хлопцы. Бурукун-трава ягид нэ роды.
– Да йи оттож, – подытожил Димитрий. Он махнул рукой, крикнув громко: – Казаки, до гурта сбыраэмось, дуван дуванить.
Казаки, подходившие на призыв Ревы, не сразу поняли, что произошло. Димитрий вздрогнул и замер на месте. Его лицо исказилось гримасой боли, рука потянулась к области сердца, и он стал медленно сползать на колени. Стоявший рядом Степан Рябокобыла подхватил своего боевого товарища-односума. В этот момент эхо донесло звук выстрела. Горы имеют одну особенность: доносить звук до слуха, когда само действие, произведшее этот звук, уже выполнено. Так случилось и в этот момент. Оставшийся в живых черкес не удрал, как предположил Сидор Бондаренко, а спрятался невдалеке, желая подороже продать свою жизнь. Улучив момент, когда казаки, наслаждавшиеся победой в этой короткой схватке, потеряют бдительность, выбрал цель и нажал на курок ружья. Пуля попала младшему уряднику Димитрию Реве со спины, под левую лопатку, прошла в сердце и остановилась в нем, разорвав его. Смерть наступила почти мгновенно. За доли секунд перед глазами славного воина пролетела вся его короткая жизнь. Душа потихоньку покидала тело.
– Димитрий! – громко выкрикнул Сидор, крепко держа его тело своими могучими руками.
– Бийся жыть, а нэ вмэрать, – еле слышным голосом, двигая запекшимися сухими губами, прошептал Рева.
Последним видением казака было улыбающееся лицо жены Фотинии и доносившийся певучий голосок смеющейся доченьки Маруси:
– Батенька, ходи до нас.
Тело Димитрия обмякло на руках Сидора, испустив дух. Душа освободилась от бренности и полетела на встречу с Господом, в небесные станицы. Туда, где ждали ее родные ей души предков славного рода Ревы.
– Бийся козла спэрэди, коня сзади, а дурного чоловика з усих сторон, – снимая папаху, негромко сказал Степан Рябокобыла.
Казаки один за другим стали стягивать свои папахи с голов. Сидор Бондаренко аккуратно опустил мертвое тело Димитрия на камни и, сняв папаху, проговорил слова молитвы:
– Помяни, Господи Боже наш, в вере и надежди живота вечнаго новопреставленного раба твоего Димитрия, и яко благ и человеколюбец, отпущай грехи и потребляй неправды, ослаби, остави и прости вся вольная его согрешения и невольная, возставляя его во святое второе пришествие твое в причастие вечных твоих благ, их же ради в тя единаго верова, истиннаго Бога и человеколюбца. Яко ты еси воскресение и живот, и покой рабу твоему, Димитрию, Христе Боже наш. И тебе славу возсылаем, со безначальным твоим Отцем и с Пресвятым Духом, ныне и присно и во веки веков, аминь.
– Аминь, – дружно подхватили ставшие в круг казаки. Они прощались со своим боевым товарищем, и каждый думал о том, что нелегка судьба казачья. Каждый день идешь, словно по лезвию ножа. И сколько идти по этой судьбе-дорожке, отмерено лишь Господом.
– Бог души нэ возьмэ, покы вона сама нэ вылэтыть, – перекрестившись, добавил Григорий Рак. – Упокой, Господи, душу казака в небесных станицах.
Глава 14
Адыги
Арба с телами павших в бою казаков и раненым Гамаюном тряслась на ухабах, сокращая путь к станице.
Горцы, а это были адыги, мирные черкесы, взявшиеся доставить сей груз в станицу Мартанскую, ехали молча. До момента встречи с отрядом тугуз-кузук они были веселы и разговорчивы. Мальчик играл на камыле, а те двое, что постарше, негромко пели старинную адыгскую песню о бурных водах Мрас-Су. Отправляясь в путь, адыги брали с собой в дорогу и песню. С ней и путь короче, и на душе веселее. Слова этой песни знали в каждой адыгской семье. А мотив ее был схож с буйным нравом этой горной реки, берущей свое начало от водопадов, низвергающихся с крутых скал.
В песне пелось о том, что бурные воды реки Мрас-Су мчатся вдаль, словно быстрые белые лебеди. Солнце играет в сочных брызгах искрами, серебрясь то в горах, то в лесу. Пелось и о том, что с брызгами воды этой реки связаны судьбы адыгов, как росы, падающие в воду.