Николай Зайцев – Золото Арктики (страница 30)
Издали, пронзая утренний густой воздух, до слуха Михася донесся колокольный звон. «К заутрене», – подумал казак. Совсем рядом, метрах в ста, темной лентой раскинулся ерик, прорытый лет пятнадцать назад от Марты. Волы, почуяв воду, пошли бодрее, негромко мыча и подталкивая друг друга рогами. Михась соскочил с арбы и, подбежав к берегу, набрал из ерика полную пригоршню воды, ополоснул лицо, шею. Закрыл глаза в упоении.
Исмаил, наблюдая за молодым казаком, щурился от удовольствия и цокал языком: «Карашо!»
– Да, Исмаил! Хорошо! Я дома! – выкрикнул Михась. Его голос эхом разлился по зеркальной глади воды с отражающимися в ней серыми тучами. Словно вторя его словам, сливаясь с колокольным звоном, прогремел первый, робкий раскат грома.
– Хорошо! – крикнул Михась еще раз и со всей прыти взбежал на пригорок, откуда открывался вид на станицу Мартанскую, родовую станицу черноморского казачьего рода Билых.
«Хорошо», – вторили казаку церковные колокола. «Хорошо», – отзывались и река Марта, и ерик, и седой ковыль. «Хорошо», – гремел, набирая силы, гром. «Хорошо», – раскатистым эхом отзывались горы.
– Карашо! – смеялся Исмаил. – Карашо, что дома! Ты дома. Исмаил еще ехат. Не долго, но нада до вечер тожа дом. Ты карошо казак. Честны. Исмаил нравится. Давай с тобой кунак будэм. Эээ.
– Что ж, Исмаил, храни тебя Всевышний, – ответил Михась. – С радостью кунаком твоим буду. Жаль, что заехать сейчас не можешь. С родителями познакомлю.
– Патом. Щещас нэкак нэ могу. Дома спросят, где Исмаил? Жена, мат, дэты. Все спросят. Домой нада.
Они обнялись на прощание. Михась достал из-за пазухи расшитый платок, который берег какой-нибудь станичной красавице, отдал новоиспеченному кунаку своему.
– Жене отдашь. Подарок.
– Карашо! Спасыб! – растрогался Исмаил, запустил руку в карман, достал из него сложенную вдвое тафью. – На памят, дарагой, – протянул Михасю.
Они снова обнялись. Казак взвалил баул себе на спину:
– Мир дому твоему, кунак, храни тебя Всевышний!
– Сау бул! – ответил Исмаил и хлестнул волов. Те недовольно замычали, но послушались хозяина.
– Сау бул! – крикнул Михась, когда арба с Исмаилом отъехала метров на пятьдесят. Тот помахал казаку рукой и снова хлестнул волов.
– Цоб-цобэ! Цоб-цобэ! – долетело до слуха Михася. Он весело, по-ребячьи, спустился с пригорка и бодро зашагал в сторону станицы.
Глава 15
Марфа сегодня встала особенно рано.
Не спалось. С того момента, как стала жить она в доме у Билых, с Натальей Акинфеевной, был у них уговор, что корову доить и в стадо ее выгонять станет отныне Марфа. Лишь когда на сносях Димитрием ходила, берегла ее свекровь. Сама рано вставала и в хлеву управлялась. А родился Димитрий, снова Марфа взялась за дойку. Ловко у нее получалось, да и Наталье Акинфеевне часок лишний поспать удавалось.
Но сегодня не спалось Марфе. Затемно встала, помолилась на образа, умылась, волосы прибрала в шлычку аккуратно. Стараясь не шуметь, чистую цыбарку[4] взяла и на баз пошла. Куры с петухом еще на насестах рядком сидели, спали. Всполошились, когда Марфа дверь в сарай открыла. Петух крыльями захлопал, начал было свое «кука…», но не допел. Марфа цыкнула на него: «Ишь, горластый, спят еще все, потерпи с побудкой». Петух будто понял речь человеческую. Осекся, недовольно крыльями замахал, но остался на насесте сидеть.
– Так-то вот, – прошептала Марфа. – Побереги голос.
Сонное, растянутое «Мууу» прозвучало из дальнего, темного угла. Корова, увидев Марфу, неторопливо, со всей своей коровьей степенностью, поднялась на ноги, потянулась мордой вперед, выпрямляя затекшую за ночной отдых шею. Марфа ласково почесала ей за ушком: «Что, Красуля, пить хочется? На вот свежей водицы испей».
Корова наклонила голову к цыбарке, наполненной еще с вечера свежей водой, слегка окунула свой большой нос, будто пробуя, не холодная ли вода, и, облизнув длинным, шершавым языком обе ноздри, припала к воде и стала жадно пить.
Марфа нежно почесала корове живот, легким толчком отозвалось на ладони. «Шевелится уж! Скоро запускать тебя будем, кормилица наша». Казачка заботливо обмыла наполненное молоком вымя, сдоила первые струйки в подставленную плоскую чашу и привычным движением слегка сжала сосок вымени в кулаке. О края подойника с характерным радостным звоном застучали струи свежего, теплого молока. Пока Красуля завтракала свежей охапкой сена, Марфа ловко справилась с дойкой. Снесла полную цыбакру в малую хату и вернулась к корове, держа в руке угощение – ломоть сухого хлеба. Красуля, учуяв лакомство, потянулась мордой к казачке. Та раскрыла ладонь, и корова, слизнув хлеб языком, громко захрумтела, довольно мыча.
– Все, моя хорошая, пора на выпас.
Марфа отвязала худобу и направилась к выходу. Корова покорно пошла за хозяйкой. На улице то тут, то там раздавались звуки проснувшейся станицы. Хвороба на разные голоса мычала, блеяла и мекала. Петухи затягивали своей бесконечное «кукареку». Пастух-хохол из наймитов сгонял всю эту рогатую животину в стадо, хлестко щелкая батогом.
– Здорово живешь, станишница! – Аксинья Шелест, как всегда задорно улыбаясь и подшучивая над пастухом, громко крикнула Марфе.
– Слава Богу! И тебе того же! – отозвалась Марфа.
– О Миколе вести маешь?
Марфа растерянно взглянула и пожала плечами.
– Ничаго! – подбодрила ее Аксинья. – Дело казачье. Сегодня вестей нет, а назавтра и сам объявится!
– Твои бы слова да Бог услышал, – ответила Марфа.
– Тюю, даже не сумлевайся! Услышит, если просить у Него сердечно будешь.
– Так я и прошу ежечасно. Грех, видно, на мне какой.
– Ну, ты напраслину на себя не наговаривай. Сие тоже грех, сама знаешь. Лучше с отцом Иосифом побалакай. Он на все ответы найдет.
– Была я уже у церкви-то, – вздохнула Марфа, всплеснув руками.
– Ладно, станишная, бывай с Богом! Некогда нам, казачкам, поутру лясы точить. Дел полно, – подмигнув Марфе, попрощалась Аксинья.
– С Богом! – ответила Марфа и, шлепнув на прощание Красулю по задней ноге, пошла в сторону хаты. Нужно было еще молоко прибрать, да и завтрак приготовить.
– Чтоб за худобой хорошо приглядывал! А то позавчера не допас. Голодная корова вернулась со стада.
Марфа улыбнулась. То Аксинья наставляла хохла-наймита, взявшегося на лето пасти станичное стадо.
Тихонько приоткрыв дверь в малую хату, Марфа занесла цыбарку с парным молоком и поставила на лавку. Прибрала большую часть молока, процедив его в увесистую глиняную макитру, закрыла крышкой и вынесла в погреб. С зимы заготовленный лед еще лежал в углу слегка оплывшей глыбой. Остатки молока казачка перелила в махотку и поставила в грубку на каймак. Снова вышла на двор, разожгла приготовленный заранее хворост в кабыце и, пока разгоралось, завела оладьи. Кабыця весело выпустила облачко белого дыма через дымарь и загудела, съедая жарким пламенем сухие ветки.
– Ты что ж это, моя милая, ни свет ни заря сегодня поднялась?
Марфа слегка вздрогнула от неожиданности. Свекровь, завязывая платок, вышла на крыльцо.
– Да не спалось что-то.
– Да ты никак оладья завела? А то праздник какой?[5] – удивилась Наталья Акинфеевна.
– Нет, мамо, – ответила Марфа с явной грустинкой в голосе. – Какой праздник, когда мужа нет рядом. Хотелось вас побаловать да Димитрия.
– Ты что-то, Марфушка, как сама не своя второй день ходишь? – по-матерински, заботливо спросила сноху Наталья Акинфеевна. – Или хворь какая приключилась?
– Та, пустое, – отмахнулась сноха, ставя сковороду на нагретую кабыцю. Комок гусиного сала, сделав полукруг по раскаленной сковороде и остановившись в ее центре, стал медленно таять.
– В себя не уходи, невестушка, чай не чужие мы.
– Сердэнько не спокойно. Чую, новость будет. Не знаю, добрая али наоборот. Вот и завела оладья-то.
– Бог с тобой, Марфушка, – свекровь подошла ближе, обняла по-матерински, по спине сноху слегка похлопала, утешая. – В хату нам только добрые вести пусть приходят! О хорошем думать нужно, плохое оно завсегда успеется! У нас, у казаков, день в мире прожил – и слава Богу!
– Только вот сердэнько не обманешь… – продолжила было Марфа, но Наталья Акинфеевна перебила:
– Не гневи Господа, доню! Объявится Микола. Вона, деда Трохима, когда молодой был, родители с войны больше года ждали. Почти похоронили. А он возьми и появись в один прекрасный день. Почта она знаешь как работает! Ууу. Хай им грэць. Письма по полгода иной раз ждать приходится, а то и вовсе потеряют. Вот и Микола пишет, а письмо, может, на почте где завалялось. Не журысь, Марфушка, на все воля Божья. Давай-ка я тебе оладья стряпать помогу. А то ведь и впрямь новость какая добрая в хату придет, так праздник устроим.
На Марфу слова свекрови подействовали успокаивающе. Накатившиеся было слезы проглотила, спрятала глубоко в своем сердце. Не пристало казачке мокроту понапрасну разводить, да и в неведении столько времени оставаться негоже. Осенила себя крестным знамением: «Господи, помоги!»
– Вот и славно, доню, – подбодрила Наталья Акинфеевна. – Давай уже печь олядья, а то казаки наши проснутся голодные, а у нас с тобой и нэма ничого на столе.
Зашкварчали, румянясь на гусином сале, оладьи, наполняя воздух у кабыци духмняным ароматом. Спорится дело у казачек. Марфа печет, свекровь горячие оладьи сметаной смазывает. Добрый завтрак будет.