Николай Зайцев – Поединок на границе (страница 58)

Первым по тропе спускался Петр, за ним — двое нарушителей, а позади всех — Алексей.

В тот же вечер Алексей и Петр сидели в ленинской комнате, листали журналы.

Но не читалось, и они вышли на воздух покурить.

Молча сидели на ступеньках крыльца, смотрели на вишневый закат. Петр неумело выпускал табачный дым, смешно выпячивал при этом свои по-детски припухлые губы.

— А повезло нам с тобой, Лешка, как ты считаешь? — сказал он. — Вот как подумаю, все очень даже просто получается… Ну, полежали на зорьке, ну, услыхали, а потом увидали их. И — руки вверх, стой, голубчики!..

Бахирев улыбнулся и вытолкнул причудливое кольцо дыма. Он еще посмотрел, как оно тает в спокойном воздухе, и только потом ответил:

— Считай, паря, что повезло… Однако ты о другом не подумал, паря… Что они эту тропу выбрали, на нас с тобой набрели — это случайность, согласен. Это ты точно… Они думали погоню запутать, отсидеться в ущелье, переждать. И ядовитый порошок применили, Альфа так и не смогла взять след. Но не было же, пойми ты, такой тропы в горах, где бы наша парочка прошла бы спокойно, без приключений. И не будет, пока мы живы и пока живем здесь!

Петр кивнул.

— А мы всегда будем живы, — сказал он, подумав, — Срок выйдет — ты уедешь… Срок выйдет — я уеду… Так другие же переймут наши автоматы!

— Это ты точно, — повторил Бахирев свою привычную фразу.

Спустя некоторое время капитан, начальник заставы, рассказывал… Те двое только для виду несли с собой контрабанду — несколько костюмов в тюке и несколько флаконов дорогих духов. Капитан не договаривал, но и без слов было ясно — на горной тропе Алексей Бахирев и Петр Ложечкин взяли не какую-нибудь мелкоту, а двух разведчиков крупного полета. Какие черные дела они думали совершить на нашей земле?

И теперь Петр знал свою силу. Он был уверен в себе. И в наряд на границу он выходил с таким чувством, что никакому врагу — самому хитрому, самому опытному, самому коварному — с ним не совладеть!

Когда Петр иногда посматривал на себя в зеркало, ему даже казалось, что у него веснушек стало меньше — тех самых веснушек, над которыми вечно подсмеивались девчата у них в деревне, особенно Настя Ершова, которую он тогда терпеть не мог и которой потом писал о своей пограничной службе.

Однажды под вечер Алексей Бахирев и старшина Лысчук сидели в канцелярии заставы у телефона. Из комендатуры должны были позвонить, когда пойдет машина в отряд, чтобы Бахирев мог добраться до ближайшей железнодорожной станции.

Кончался срок его службы.

А во дворе, у заднего крыльца кухни, несколько солдат чистило картошку на ужин. Среди них было двое совсем зеленых, они по болезни задержались и только теперь прибыли на заставу, еще и в наряд ни разу не ходили.

Сквозь открытое окно их разговор доносился в канцелярию.

Петр, ловко орудуя ножом, говорил:

— Понимаешь, было дело… Идем как-то ночью. И вдруг — две тени! Подошли поближе, а это два джейрана сидят!

Бахирев и Лысчук переглянулись.

— Однако он это право заслужил, — сказал Алексей.

Старшина кивнул.

Он был согласен, что рядовой Ложечкин заслужил это право рассказывать новичкам старую пограничную побасенку. И те двое, что с вытаращенными глазами слушают его сейчас, тоже станут рассказывать ее другим — придет их черед.

Они еще слышали, как покровительственно засмеялся Ложечкин и как смущенно оправдывался один из новичков.

А потом Бахиреву и Лысчуку стало не до них.

Затрещал телефон на столе, и старшина взял трубку.

Евгений Воеводин

В ПЕСКАХ

Всякий раз, приезжая на заставу, я испытываю странное чувство, которому, пожалуй, нет точного определения. Это и восторг, и торжественность, и внутренняя собранность, которая приходит к человеку в те редкие минуты, когда встречаешься с чем-то глубоко значительным, исполненным большого смысла.

Это ощущение владеет мною давно. Я хорошо помню тот день, когда с сержантом Федором Ольхиным мы вышли к неширокой просеке, буйно и красиво заросшей иван-чаем, к полосатому красно-зеленому столбу, и сержант, обернувшись, сказал:

— Вот здесь и начинается наша земля.

Он сказал это тихо, с тем уважением в голосе, с каким говорит обычно о своей земле рачительный и любящий хозяин.

Но сержант Ольхин не был хлеборобом. Несколько лет спустя я встретил его на стройке бригадиром. Он поднимал дома за Невской заставой. На стройку он приходил в пограничной фуражке, она была как новенькая, сохраняя в себе нежный цвет нетоптаной весенней травы. Ее видели издалека, эту фуражку, и бригадира на стройке отыскивали по ней.

Как-то вечером Ольхин заглянул ко мне: «Шел случайно мимо, дай, думаю, загляну». И тут же смутился, потому что я живу на другом конце города и случайно оказаться здесь Ольхин никак не мог. Стали пить чай, и вдруг он спросил:

— А помните, как на Глухотке щуки брали?

Я помнил, как брали на Глухотке щуки: одна такая страшила здорово измучила меня, прежде чем удалось ее вытянуть. И я понял, куда клонит Ольхин и почему он «случайно» шел мимо моего дома.

— Может, съездим? — глядя в стакан, спросил он. — Сейчас самая ловля, а у меня через три дня отпуск…

— Не темни, Федор, — сказал я, — нужна тебе эта рыба…

Он сразу повеселел. Мы договорились: едем через три дня к капитану Емельянову.

Когда-то капитан Емельянов спас Ольхину жизнь. Об этом случае кратко сообщалось в окружной газете. Заметка называлась «Поединок с рысью». Зверюга бросилась на Ольхина неожиданно, сзади, и, не будь поблизости капитана, Федору пришлось бы худо. Капитан отодрал от Ольхина рысь и, держа ее в вытянутых руках, задушил. Сержанта же пришлось отправить в госпиталь, ему наложили швы на раны, тянущиеся по спине от шеи. А чучело этой рыси, искусно выделанное одним из солдат, и сегодня стоит на шкафу в квартире Емельянова.

В поезде Ольхин рассказывал:

— Вы ведь незнакомы с Емельяновым? Ну да, он ведь на курсах был, когда вы к нам приезжали. Крепкий человечина! Крут — это у него есть. У нас с ним для первого знакомства такая история была. Я, помню, приехал на девятую с одним солдатом. Ну, доложились по всей форме, устроились в казарме, получили оружие, плащи там — словом, все, что полагается пограничнику. Время к обеду подходит, вдруг дежурный вызывает нас к капитану. А он уже в коридоре ждет. «Пошли, — говорит, — я вам участок заставы покажу, с обстановкой познакомлю». Кто-то из солдат успел мне шепнуть: «Держитесь, ребята, сколько сможете…»

Он рассказывал, а я отчетливо представлял себе холодный весенний день, скользкую от недавнего дождя тропу и трех пограничников на ней. Емельянов шел впереди — очень легкий для своего огромного роста и лет человек (ему было под сорок).

Временами капитан останавливался. Показывал на валуны, поросшие изумрудным лишайником, на малоприметные изгибы тропы, на деревья, которые едва отличались чем-то от других. Это были его давнишние знакомые. Капитан мог ходить по участку на ощупь, как ходят в обжитой квартире, когда перегорает свет.

Прошел час, другой, третий, а они все шли и шли. Уже смеркалось, и все предметы в лесу: и валуны и деревья — стали расплывчатыми. Снова начался дождь, на склонах скользкая тропа уползала из-под ног.

Мысленно Ольхин клял последними словами этот дождь, от которого стал грузным и без того тяжелый брезентовый плащ, и эту ускользающую тропу, и наступающую ночь. К концу пятого часа он выдохся. Сзади спотыкался напарник. Оба они не представляли себе, где находятся: темень была глухая, и только впереди желтело пятно от следового фонаря, который нес капитан.

Еще через полчаса, вскарабкавшись за капитаном на холм, Ольхин сказал:

— Товарищ капитан…

— Что?

— Ничего, — зло ответил Ольхин. Он вспомнил слова, сказанные ему шепотом: «Держитесь, ребята, пока сможете», и понял, для чего капитан затеял этот ночной поход. Надо стиснуть зубы и идти. В конце концов капитан тоже не из железа сделан и его тоже мочит дождь, а что касается упрямства, то еще посмотрим, кто кого переупрямит!

…Когда они, повесив плащи и протерев карабины, вошли в казарму, от подушек оторвалось несколько голов.

— Как, живые?

— Вроде живые.

— Выдержали?

— Не совсем.

— Ничего, ребята, закаляйся как сталь! Чтобы тело и душа были молоды. Тут главное — хорошие портянки, а потом уже самолюбие.

Вот так и состоялось знакомство Ольхина с капитаном Емельяновым. И потом не раз ходил с ним «на прогулку», и возвращались они через семь, восемь часов.

Капитан Емельянов оказался таким, каким я и представлял его себе: огромный, с крупными чертами лица и хмурой складкой над переносицей. С Ольхиным он обнялся. Мне пожал руку, потом взглянул на часы: время подходило к обеду.

— Как же вы в костюмчике у нас ходить будете? — спросил он. — Все-таки осень, сыро… Ну да подберем что-нибудь. А вечерком сходим на участок, я вас с обстановкой познакомлю…

— Нет уж, — ответил я, вспомнив рассказ Ольхина, — ночью все равно ничего не увидишь, а днем мне хотелось бы с людьми поговорить.

Капитан поглядел на Ольхина, и тот начал рассматривать носки своих сапог, будто ничего на свете, кроме них, его не интересовало.

— Успел уже выдать, — проворчал капитан. — Хотя ведь вы оба люди гражданские.

— Вот именно, — облегченно вздохнул я.

Вечером капитан пригласил меня к себе на ужин, и пока Екатерина Ивановна возилась на кухне, говорил о заставе, о солдатах. Я перебил его.