Николай Зайцев – Мы уходим в степи (страница 9)

До штаба было примерно метров пятьсот. Домик укрыт среди толстых берез. И скорее напоминает усадьбу мелкого помещика.

То и дело попадающиеся навстречу солдаты, отдавали мне честь. Тянулись в струнку. На что я также отвечал, ловким движением прикладывая руку к козырьку своей фуражки. Мне даже начинало это нравиться. Чувство значимости, ощущение того, что ты хоть и прапорщик, но и не последний человек в этой многоцветной толпе военных, добавляло мне уверенности. И чувство радости, что ли. В детстве всегда мечтал быть военным. Офицером. И сейчас я себя чувствовал офицером как-никогда. И признаться, новая роль меня радовала. Форма сидела, как литая. Второй кожей. И я не чувствовал никакого дискомфорта. Да! Мне определенно нравилось быть прапорщиком Григорьевым. Конечно, на убийства членов по партии я не способен. И вряд ли смогу, когда-нибудь. Но кто меня заставляет? Может, я здесь для того, чтобы наоборот кровопролитие закончилось? Может, я должен спасать и не давать проливаться красной и белой крови. И в этом мое предназначение.

От новой мысли, дыхание перехватило. Узнай моя заводская ячейка во что я вляпался, вот бы парни мной гордились. Это вам не политинформация про Конго, где все без изменений. Да, что там ячейка. Ленин бы мной гордился. А может — это он и заслал меня сюда. Наш Вождь был не прост и многое, что видел наперед. Кто знает, что там строили в прошлом. Какие тайны ушли с той эпохой.

Хотя мысли путались и не давали покоя. Но это уже были новые отголоски. Принятие мира и… себя. Я с каждой минутой становился другим. Меня прямо распирало от своей значимости. Раз надо для дела стать избранным, то я готов! Раз надо забыть будущее, то и я на это готов. Прощай Варвара! Дед! Мы увидимся с тобой! Папа, мама — ладно, разберемся. Партия! Я не подведу! Товарищ Ленин положись на меня.

Я чувствовал, что в этот момент сверну горы.

Внутренне я вживался в новую роль, врастал в шкуру прапорщика РИА Григорьева и комсорг Мишка, словно туман, постепенно растворялся во мне. Затаился и притих. Видели бы меня сейчас мои родные и знакомые. Как я браво козыряю в форме белогвардейца. Особенно отец, с его несгибаемой, доходящей порой до фанатизма, веры в светлое коммунистическое будущее. Слепая преданность делу партии, Ленина и всего того, что связано с этими понятиями. Дед, ладно. Тот бы покряхтел по-стариковски, поворчал и сказал бы свою любимую поговорку, которую часто произносил на ломаном немецком языке, означающую в переводе — каждому свое. Мама? Думаю, что поняла бы и приняла как есть. Ну а товарищи по цеху, комсомольцы, коммунисты. О них и думать не хотелось. Те бы, разумеется, на партсобрание вызвали и если не приговорили бы к высшей мере, то непременно осудили и пришли к консенсусу.

Но какое мне дело до их мнения? Если я избранный, может, самим Лениным. Если будущее теперь, так туманно, и может измениться, если я вмешаюсь в события этих дней. Вы мне еще все скажите спасибо!

— Здорово живешь, ваше бродь! — громкий окрик, откуда-то сзади, вырвал меня из моих сугубо личных размышлений. Я машинально обернулся. В шагах двадцати стоял тот самый казак, спасший меня из горящего самолета. Он в вразвалочку приближался ко мне.

— А, Харлампий! — радостно ответил я. Я действительно был рад видеть этого здоровяка. Его, покрытое густой, черной бородой лицо, расплылось в улыбке. На плечах у казака лежала, туша какого -то небольшого животного.

— Запомнили, господин прапорщик?! — усмехнулся казак.

— Так как не запомнить- то?

— Имя у меня трудно произносимое, — отшутился бородач. — Не все сразу запоминают и произнести могут. Как только не кличут.

— Имя как имя, — ответил я и с интересом посмотрел на его плечи. Казак понял мой немой вопрос и похлопав широкой ладонью по ляжке животного, произнес:

— Вот барашком разжился у местных калмыков. Шурпа знатная получится. А если казаки мои пшеном разживутся, то и кулеша наварим.

Слова о еде вызвали внутри меня соответствующие звуки. Желудок был пуст и урчал, будто двигатель того аэроплана, на котором я чуть было не погиб. Казак, услышав стенания моего пустого желудка, усмехнулся:

— Приходи, ваше бродь на шурпу. Как управишься с делами, сразу приходи. Шурпа знатная у меня выходит. А ежели с пшеном выгорит, то и кулеша от пуза наешься.

— Да я, собственно, — начал я, было неуверенно, смущенный приглашением казака. Увидел два креста на гимнастерки, не удержался. — За что награды? — Так со мной всегда было: стоило только увидеть у ветерана на груди ордена и медали сразу начинались вопросы. Сейчас почему-то устыдился.

Но здоровяку понравилось. Однако он небрежно отмахнулся.

— Отказ не принимается, — уверенно заметил мой спаситель. — Вы мне теперь, ваше бродь, вроде кунака. Родственника. Стало быть милости просим к нашему очагу. И про кресты расскажу.

— Добро, — собравшись мыслями, ответил я. — А как найти -то?

— Тююю, — протянул Харлампий. — Спросишь где казаки стоят, тебе каждый укажет. А уж наши то знают за меня.

Я кивнул в ответ.

— Ну вот и ладно, — сказал бородач и зашагал дальше, поправив обмякшую тушу барана на своих широким плечах.

Я посмотрел вслед этому великану с восхищением. И сразу вспомнились слова Михаила Юрьевича Лермонтова: «Да, были люди в наше время!» Товарищ Май и в подметки не годился этому уряднику. Природная сила, несгибаемый характер и в тоже время безграничная простота, слились воедино в этом казаке. Я знал про казаков! Точно знал! Но этот бородач не сильно походил на свирепого зверя, про которых я читал в книжках и видел карикатуры. Чувствовал я в нем другого человека: беспощадный к своим врагам в бою, в моменты передышки он преображался, становясь совершенно иным. Добрым и отзывчивым. Сын вольного Дона, впитавшего еще с молоком матери дух свободы, в крови которого бурлила горячая смесь его тюркско-славянских предков, сейчас не был похож на грозного воина, наводившего ужас в атаке на отряды красноармейцев. Сейчас это был обычный мужчина, раздобывший для своих сослуживцев барана и спешащего приготовить сытный ужин.

— Как такое возможно, — прошептал я.

— Ну как вы, господин прапорщик? — передо мной выросла фигура подпоручика Аверина.

Я отдал честь в ответ.

— Благодарю вас, господин подпоручик. Вашими молитвами и стараниями наших эскулапов, спешу снова встать в строй.

— Похвально, господин прапорщик. Кстати, как вас по имени-отчеству?

— Михаил Степанович, — отозвался я.

— Так мы с вами тезки, выходит, — улыбнулся подпоручик и добавил. — Михаил Иванович, к вашим услугам.

— Значит будем знакомы?

— Не только знакомы, Михаил Степанович, но и, если не ошибаюсь, вас командировали ко мне в подразделение.

— Стало быть служить будем вместе? — спросил я, протягивая руку подпоручику.

— Стало быть так, — Аверин пожал мою руку. Чувствовалась сила и крепость его кисти. — Но вам все еще подробно, уверен, расскажут в штабе. Вы туда направляетесь?

— Так точно, господин подпоручик, — отрапортовал я.

— Вот и славно, Михаил Степанович. Не смею вас задерживать. Надеюсь увидимся еще сегодня.

— Меня к ужину пригласили, — заметил я.

— Можно узнать кто? — поинтересовался Аверин.

— Урядник ваш, что меня из аэроплана вытащил.

— А, Харлампий?! — радостно заметил подпоручик. — Добрый казак. Грозился сегодня кулешом накормить с шурпой. Так значит у него и увидимся с вами. Будет возможность узнать друг друга получше.

С этими словами Аверин подмигнул мне и, отдав честь, отчеканил:

— Честь имею!

— Честь имею, — также четко произнес я в ответ, приставив руку к фуражке.

Позади послышался приближающийся стук копыт. Я машинально повернулся. Мимо меня быстрым шагом, почти рысью, прошел конный отряд. Всадники шли как на параде. Один в один. Их командир, с погонами на которых виднелось по одному просвету без звезд, довольно серьезно глянул на меня. Я спохватился и, ловко приставив ногу, щелкнул каблуком сапог. Рука сама потянулась к козырьку фуражки. Офицер слегка кивнул мне в ответ и также приставил руку к фуражке. Я стоял как вкопанный, осознавая лишь то, что этот самый офицер, видимо был по чину намного старше меня. В голове роились мысли будто пчелы в улье. Как-то мне доводилось видеть цветной рисунок в одной из книг. На рисунке были изображены погоны чинов русской императорской армии. Один просвет без звезд, пытался я вспомнить и по спине пробежал легкий холодок. Так это же капитан! Теперь понятен мен его недовольный взгляд. Между чином прапорщика и капитаном была целая пропасть, целая серия военных операций и стычек в которых нужно было не только умело руководить своими подчиненными, но и постараться и самому не потерять головы.

— Нужно научиться различать офицерские чины сразу, — промелькнуло в голове. — Чтобы не попасть в просак и, не дай Бог, не попасть на гауптвахту.

Отряд всадников удалялся, оставляя после себя клубы пыли. Я откашлялся. Отряхнул, осевшую на форму, пыль и двинулся дальше. Здание штаба было в двух шагах.

— Разрешите? — спросил я, открыв дверь. Видимо это была приемная. Дежурный офицер, с такими же погонами капитана, с кем-то говорил по телефону. Он махнул мне рукой, указывая на слегка приоткрытую деревянную дверь. До моего слуха доносились короткие фразы, будто приказ: