Николай Зайцев – Мы уходим в степи (страница 6)

Я обессиленно опускаю голову на грудь, не в состоянии больше выдерживать и отключаюсь.

— На-ка хлебни, сердечный!

Я открываю глаза и вижу перед собой протянутую алюминиевую фляжку. Пальцы с грязными ногтями кажется вот-вот раздавят сосуд. Вокруг меня ноги людей и коней. Последние недовольно фыркают. Запах лошадиного пота, вперемежку с грязным воздухом бьет в ноздри. Я взял флягу и благодарно кивнул. Водица мне точно не помешает. Первый же большой глоток привел в чувства и прояснил голову. Это был спирт! Горячительная жидкость обожгла горло! Я закашлялся, выплевывая назад адский напиток, вместе с накопившейся от гари сажей. Всадник похлопал меня по спине, отбирая флягу, и приговаривая:

— Хорошо, хорошо, — кажется он добродушно посмеивался. — Сейчас отойдешь.

— Отставить панибратство! — раздался рядом грозный окрик. Всадники подтянулись, обрывая смешки.

— Документы летчика и второго убитого. Так же сумка с пакетом. Ох и ядрёные там печати, ваше бродь! — отрапортовал вытащивший меня из горящего самолета бородач.

— Похвально! Отличился урядник Казимиров! Второй раз за день! — офицер, судя по погонам с одной полосой и двумя звездочками, лихо спрыгнул с конями и принялся рассматривать документы, изредка поглядывая на меня. Я, конечно, смотрел на него. Что-то не вязалось с привычным образом, вроде бы лейтенант, но погоны немного не такие, как у знакомого мне милиционера. С шашкой на боку, револьвер в потертой кобуре, фуражка лихо заломлена и кокарда какая-то непонятная, без привычного обозначения. На гимнастерке непривычные шевроны.

Лейтенант придвинулся ко мне, явно подобрев. Отдал честь и неожиданно звонким мальчишеским голосом сказал:

— Подпоручик Аверин, честь имею. Жаль, прапорщик Григорьев, вашего первого номера — поручика Баженова. Но хоть не мучился: пуля точно между глаз прилетела, сразу в рай отправился. Здорово атаку красных прервали! Как пошли волной, думали — это и есть наш последний бой. А ту, вы, со своим пулеметом! Отменно стреляете, господин прапорщик! Непременно буду ходатайствовать перед своим начальством, чтоб вас наградили! Господин Григорьев! Что с вами?!

Голова пошла кругом. Что, блин, происходит? Какой подпоручик? Какой прапорщик? И если красные там, то значит я среди белых?! Как такое вообще возможно? Я же комсомолец до мозга костей. У меня же ячейка! Политинформации по вторникам! Какие белые?! Мне стало плохо. Мозг отказывался обрабатывать всю информацию. Может, это немцы переодетые — фильм снимают и меня, как члена делегации… Да, быть такого не может! Да я бы помнил! Да я бы и не согласился бы никогда за белых играть. Позор –то какой! Сон! Точно — сон.

Все казалось мне ужасным сном. Голова закружилась и предметы поплыли перед глазами. Я провалился в темноту.

— Да он контуженный, ваш бродь! — отозвался лихой и отчаянный урядник Казимиров.

— Что же с нами война делает, — устало произнес Аверин. — В лазарет его! Оклемается в штаб повезем. Разведчики, видимо, к нам с донесением спешили!

Глава 6

Неясные, размазанные по затуманенному сознанию, звуки, проникали вглубь меня, и будто растворялись во мне, выдавливая реальность.

Что это? Громыхание механизмов токарного станка? Но почему так далеко? Неужто я все еще в административном отделе? Пора бы уже и на работу вернуться. В цех. Не любят у нас тех, кто прохладно к работе относится. Да еще мне и, по всей вероятности, доска почета светит. А это уже. Стоп, глаза то мои закрыты. Неужели я уснул?! Посреди рабочего дня?! Позор! Тунеядец! Хлебнул кефира, и прикорнул на обеденном часе? Дед засмеет! Скорее в цех, пока никто не увидел!

Я попытался открыть глаза. Получилось с трудом. Было ощущение, что веки склеились меж собой, и отодрать их друг от друга можно было лишь с помощью растворителя. Нос сразу уловил едкий запах. Закашлялся и стал приходить в себя. Сквозь прищур глаз просачивался яркий, белый свет.

Так и знал — обед, в столовке заснул! Раскемарило! Варварка виновата — видать опять всю ночь думал о ее пышных формах.

Хотя нет. Что это?

Нечеткий, будто размытый водой и словно окутанный белым туманом силуэт сидел совсем рядом со мной. Почему я лежу? Жестко? Нет. Матрас мягкий и пахнет он него, как в деревни на сеновале — пряно травами. И кто это или что это рядом со мной? Руками я потянулся к лицу, попытался протереть пальцами глаза. Зрение стало более отчетливым. Позади силуэта яркое свечение проникало сквозь белеющий квадрат. Окно? Прожектор? Мелькнула в голове мысль. Сознание постепенно прояснялось. Но где я? И что это за странное свечение? Свет, совершенно необъяснимым образом падал на сидящую передо мной фигуру так, что казалось, и сама фигура светится. Человек это или нечто иное? И тут сознание обожгло. Уж очень обстановка похожа на то, о чем в детстве говорила мне мама. После очередного ее тайного похода в церковь, я спросил ее о том, что такое Рай. В ответ услышал о, наполненном белым свечением месте, где живут Ангелы и души тех, кто умер. Сопоставляя слова мамы и то, что я видел сейчас, по телу у меня пробежал холодок. Я умер? Я в Раю? И значит передо мной сидит Ангел?! От этой навязчивой мысли пересохло в горле. Ничего себе — судьба комсомольца. Попасть в Рай для коммунистов! Хотя… Может Ленина увижу? Проведет меня Ангел к Ленину. «Вот», — скажет. — «Мишка явился, хоть и молодой, но пора ему, и буду я держать ответ, зачеты всякие!» Наш вождь точно здесь. В этом я не сомневался. Сейчас длинный стол увижу с красной скатертью, привычные транспаранты, лица строгих товарищей, шеренги графинов с водой, и стану держать ответ. А я готов! У меня и речь заготовлена из привычного набора фраз. Из самых главных и важных! Из тех, что пригодятся в любой ситуации жизни. Вот и пригодились тезисы КПСС. Я попытался сглотнуть, но ничего не получилось. Сухой, надрывный кашель вырвался из горла.

Стоп!

Разве мертвые могут кашлять?

— Неужто оклемался, родимый! Ну, слава Богу! — раздалось надо мной. Голос был женский и настолько приятный, что казалось это и не голос вовсе, а журчание ручейка, от тающего по весне льда. И не Варварин во все. Та покуривала тайком, может и мне назло, так как не нравилось очень. Отсюда хрипела иногда и подкашливала.

Силуэт оказался вполне живым, еще и говорящим. Я вновь потер глаза. Передо мной сидела девушка лет восемнадцати, с красивым лицом. Такие лица можно было видеть лишь в музее, на картинах художников конца девятнадцатого века. Утончённая барышня. Собачки не хватает и вазы с фруктами. Ее улыбка, небесного цвета глаза, излучали столько тепла, что я невольно залюбовался и глупо улыбнулся. Удивительно, но я не нашел ничего подходящего в ответ, лишь пробормотал невнятно:

— Ангелы могут говорить?

Мой голос, вероятно прозвучал довольно серьезно и убедительно, девушка смущенно отвела взгляд в сторону, прикрыв губы рукой:

— Скажете тоже, — произнесла она, щеки ее покрылись легким румянцем. — Какой же я Ангел?

— По мне так самый, что ни наесть настоящий, — продолжил я начатый комплимент, совершенно не понимая и не веря в то, что я был способен на это. Откуда изящность в словах появилась?

— Оставьте, господин прапорщик, — залепетала девушка, все еще смущаясь и явно теряясь под напором моего нахальства. — Вы только очнулись, силы вам нужны.

Я глотнул ком и спросил, не сдержавшись осипшим голосом, больше, чтоб свою догадку подтвердить — пора бы уже карты вскрывать:

— К Ленину проведете? — По-моему мнению: если умер, то именно такой Ангел и должен был проводить меня к вождю. А мне то уж есть что ему сказать: как славно мы живем в будущем, как всё у нас получается и коммунизм во всем мире побеждает. Мы, за смену, всегда план по изготовлению болванок переполняем! И так, у всех. Во всех отраслях народного хозяйства.

Девушка на миг отшатнулась, прикрывая рот изящными пальчиками. Потом медленно приблизилась и прошептала:

— Да, если бы я могла… Такой бы точно не промазал. И разом все проблемы решил. И всё бы опять на место вернулось. И стало бы, как раньше. Да вы –герой, господин прапорщик, раз мысли у вас такие геройские.

Что она заладила с этим «господином прапорщиком»? За кого меня принимает? Чуть не поправил: тогда уж товарищ прапорщик. Хотя я по военному билету ефрейтор. Это и заставило промолчать.

Я снова хрипло закашлялся, мало понимая, что красавица говорит. Взгляд мой за блуждал по белому потолку. Какая-то картина и реальная, и нереальная одновременно. И вроде, о том же самом говорим, понимая друг друга, но, как на разных языках. Спросить, что ли про немцев? Про камрадов или делегацию? Или не время? Пугливая какая-то.

Лицо барышни стало серьезнее. Лишь теперь я разглядел, что девушка была одета во все белое. Белый, длинный халат, белый головной убор, похожий на платок, с топорщащими в стороны концами, скрывающий ее волосы полностью. На нем красной толстой ниткой, был вышит ровный крест. Не похожа она была на обычных медсестер с нашего стационара. Кроме одежды было в ней что-то такое, чего не встретишь у советских женщин. Может, актриса? Хорошо в роль вжилась? Или.

«Неужто сестра милосердия?» — промелькнуло в моей голове. — «Какой правдоподобный образ!» Я еще плохо соображал от пережитого недавно. В голове проплывали смутные картины прошлого, которое для меня было самым, что ни наесть настоящим и картины этого настоящего, что по сути было историческим прошлым, минувшим, как минимум, несколько десятилетий назад. Вдруг, словно молния пронзила мое сознание. Церковь, хоругви и свет. Яркий, ослепляющий. А дальше все как на карусели. Аэроплан, взрыв, черный дым, падение, всадники, один из которых спас меня. Припомнились старинные фотографии: видел в музее, эпохи Первой мировой. Да и при царе такие же медсестры были. Но, как такое возможно?! Если я попал в кино, то почему оно такое реальное?! Как выбраться из этой киностудии? Мне на завод надо. Товарищи ждут!