Николай Зайцев – Драма на трех страницах (страница 16)
— Дура была потому что.
— Вот так, значит!
На лице у отца отражаются разочарование и обида.
— А я, к твоему сведению, не дурак. Поэтому как хочешь, а сервиз мой!
Отец придвигает коробку почти совсем уже к своему краю стола.
— Да ну-у… Типа… чтобы я тебе, ироду, вот эту чашечку отдала?
Мать с умилением гладит извлеченный из коробки фарфор, на котором присутствует чеканная позолотой надпись — «1980».
— Ишь чего удумал. Эту гравировку мы сделали, когда Алешенька родился. Я очень рожала еще тяжело. Помнишь? А ты всю ночь во дворе под дождем так и простоял столбом. Вовнутрь ведь не пускали. Карантин. Утром я, улучив момент, подковыляла к окну с Алешкой, а ты там, дурачок, стоишь прикрывшись газетой, и дрожишь, втянув голову в плечи. Мо-окрый.
— А то как же? Должен ведь был я убедиться, что пацан на меня похож, а не на замкомбата по тылу, — смущенно оправдывается отец.
— Вот эта вещь не из начального сервиза. — Мать, достав из коробки ещё одну чашку, вдруг начинает хмуриться. Высокий её лоб, обрамленный едва начинающими седеть прядями, прошивает дополнительная глубокая морщина.
— Мы её после докупили. Похожа, конечно, на настоящую, но если приглядеться, то не совсем. Ту же, оригинальную, я, тетеря, разбила в девяносто пятом еще. Из рук выскользнула, когда позвонили и сказали, что тебя в Гудермесе под обстрелом накрыло.
— Было дело, — кряхтит отец, потирая плечо. — Я аж на койке от неожиданности подпрыгнул, когда ты на следующий день в Моздоке в палату ко мне, словно фурия, влетела. Режимный объект, и как ведь пустили только
— А я и не спрашивала
— Да уж, в этом ты вся. Никто тебе не указ.
Тут взгляд отца теплеет.
— А вот из той емкости ты меня отпаивала потом отварами: ромашка, чабрец. Помнишь? — Он бережно достает из коробки фарфоровый чайник с облезлым носиком. — От пневмонии лечила. У меня тогда, после пробитого легкого, пневмонии пошли одна ж за одной. А ты травы сама собирала, сушила. В аптечных, говорила, польза не та. Веник, говорила, он и есть веник. Кстати, а что это тут за мусор в сахарнице лежит, давно хочу тебя спросить? — интересуется он, открыв крышку с очередного предмета столового гарнитура. — Трава какая-то.
Отец с опаской нюхает содержимое.
— Махра, что ли? Вроде не похоже. У той запах ядрёный.
— Убери свои лапищи. — Сделав строгое лицо, мать выхватывает предмет посуды из отцовских рук. — Роза это. Лепестки. Помнишь, на хрустальную свадьбу ты нам всю спальню розовыми лепестками выстлал? Это, значит, они. Я тогда подумала, не выкидывать же. Вот и сохранила себе чуток. А то когда ещё от тебя, солдафона, дождешься. Мне эта сахарница как родня с тех пор.
На какое-то время в воздухе устанавливается молчание. Слышно только биение мухи об окно и шуршание мыши под холодильником.
— Ну и как
— Да уж, — тянется за папиросами отец. — Ничего не скажешь. Задачка.
— Ну что ж, пусть тогда все остается, как есть, — обречённо машет рукой родительница и смахивает украдкой что-то с краешка глаза. — Делать нечего. Перестаём разводиться.
— Куда деваться. Придется и дальше жить мне с тобой, с извергиней. — Отец с облегчением кивает и, понюхав папиросу, засовывает её обратно в пачку. — Теперь по крайней мере я хоть уже понимаю ради чего страдать приходится.
— Это верно. Что не сделаешь ради такой ценной вещи. Жизнь положишь за неё. Даже с таким охламоном-вредителем, как ты.
«Бинго! — едва удерживаюсь я, чтобы не захлопать в ладоши.
— Свершилось!»
Стараясь не дышать, я прикрываю дверь, после чего, осторожно ступая, пячусь в сторону кухни.
«Ну вот почему, почему им было сразу с сервиза не начать? — пожимаю плечами я. — Столько времени потеряли зря. Эх, да ладно. Главное, что нам с дочурой надо теперь, на всякий случай, держаться поближе к пищеблоку, ибо, по всей видимости, в этом доме скоро подадут ужин».
Уже через пять минут мы вчетвером дружно и весело перекусываем медовыми ватрушками, осторожно запивая их из чашек невероятно ценного сервиза, из-за которого мои родители вот уж лет двадцать как не могут развестись…
Анастасия Кокоева. ВЕТОШЬ
Так легко быть любимым — и так трудно любить.
У тарелки — жирное дно. И у следующей, и у следующей, и у следующей. Он что, вообще никогда их не моет? Сгружаю в воду всю сушилку разом. Пытаюсь найти губку для посуды — бесполезно. На раковине, под раковиной, в кладовке… По крайней мере, в той части кладовки, куда не нужно нырять с головой и зарываться на полдня. Ещё не хватало наводить там свои порядки! Я здесь не хозяйка.
«И не буду. Не буду. Она поправится», — повторяю, как мантру, и снова смотрю на гору посуды в мойке. А я всего-то хотела погреть себе супа.
Вздыхаю. Иду в зал.
— У тебя есть губки?
— А?
Мысленно считаю до десяти. Улыбаюсь. Надеюсь, что по лицу сейчас не видно того, что я думаю о его футболе на полную громкость, когда бабушка только уснула. Пытаюсь перекричать телевизор так, чтобы в соседней спальне не было слышно хотя бы меня. Особое искусство. Она и так полночи не спала, так пусть хотя бы сейчас…
— Губки! Для посуды!
— Чего?
— Губки!!!
Кричать шёпотом бесполезно, и я верчу в воздухе руками, словно намываю блюдо.
— Не, — наконец понимает он. Вытирает нос платком, машет рукой без тени смущения. — Мы такими не пользуемся.
— Ладно, — киваю, прикидывая, как далеко от дома находятся ближайшие «Хозтовары». Если мне не изменяет память, всё так же, через дорогу. — Я схожу…
Он тут же подбирается, в голосе прорезается металл:
— Не смей! Там такое творится! Вирус страшенный! Ещё не хватало!
Закипает, как чайник со свистком. Терпение, терпение, говорю я себе, только терпение…
— Я говорю: «я смогу!», — быстро поправлюсь, пока из носика не пошёл пар. Улыбаюсь. Стараюсь, чтобы это прозвучало твёрдо, но не агрессивно. — Я и не думала никуда ходить! — Я отступаю коридор и спешно прикрываю дверь.
И так справлюсь… По дороге на кухню слышу настойчивое мяуканье из ванной. Тигр. Зараза! Этого бы кота — да в книгу рекордов: восьмой раз за день! И как бабушке удаётся держать квартиру в такой чистоте? За десять лет, что он здесь живёт, я ни разу не слышала никакого кошачьего запаха… А в этот приезд учуяла прямо с порога. И за неделю, что я здесь — так и не смогла избавиться от него полностью.
Перчатки — совок — пакет — чистящее средство — тугая струя из душевой лейки… Пакет — в мусор, лоток — обратно под ванну. Перчатки — на батарею. Что там жужжит? Ах, чёрт, в кармане!
— … Всё хорошо, мам. Да, уснула недавно. Ночью опять почти не спали. Я тоже, конечно. Это не у меня, это у деда телевизор орёт… Нет, тише ему не слышно. Он считает, что включил совсем тихонечко. Да не хочет он аппарат! Говорит, что хорошо слышит, это мы плохо разговариваем. Ну, можешь попробовать сама предложить, но толку
Входная дверь закрывается: тихо-тихо, почти не слышно.
Но замок щёлкает так, что эхо отражается в подъезде.
Кладу трубку и понимаю, что телевизор молчит. Ушёл? Ушёл в свой Совет ветеранов!
Кричу — в тугой жгут полотенца. Нельзя разбудить бабушку.
Но и молчать уже не могу.
Какого чёрта?!
«Это вы, молодёжь, все дохлые ходите. А наше поколение никакой ковид не возьмёт! Я крепкий! Я ж спортсмен!»
Ты был спортсменом. Был! В институте! Шестьдесят лет назад! Понимаю, что смеюсь. Бессонная неделя, ночные дежурства у постели, постоянный контроль… Закономерная истерика.
Почему это мне нельзя «нести в дом заразу», а тебе — можно? Почему ты не можешь посмотреть чёртов матч без звука? Почему не признаешь, что тебе тоже нужна помощь, ты же делаешь нам только труднее, а не наоборот?
Я знаю, что никогда не скажу этого вслух. Мы оба в секунду сорвёмся в спор, будем орать до звона в серванте, потом дуться до ночи, а на следующий день делать вид, что ничего не было…
И ни один из нас ни за что не признается, что был не прав. Гены.
Тряпки в тумбочке под раковиной, видимо, и есть местные губки для посуды. Не пенят средство, не оттирают грязь — зато и не стоят ни копейки. И ходить за ними не нужно даже через дорогу, только добраться до шкафа.
У тех тарелок, что стояли ближе к краю, грязь уже присохшая, серая. Приходится сыпать соду с горкой и тереть, тереть, тереть… Пальцы становятся такими же гладкими, как и донышки тарелок: скрипят, скользят, роняют задубевшую тряпочку в мутную воду.