Николай Зайцев – Драма на трех страницах (страница 15)
— Как же, там бабка совсем загнётся.
— Загнётся… она ещё троих, как ты, загнёт. Отдохнул бы, балерун.
— Вот и отдохну там.
Не так давно, когда я готовился в дорогу, мне сообщили, что баба Лёля умерла. «Надо ж такое придумать, совсем не болела, утром еще косила, а вечером померла».
Я приезжаю в хутор, отбиваю бабкину косу и иду косить. «Вжик, вжик, вжик», — ложится в валки трава.
— Кому косишь, Саня, корову завёл? — весело окликают меня.
— Так просто кошу, никому… Может завтра и не придётся уж. Если хотите — забирайте.
«Чудненький, в бабку, видать, пошёл», — говорят про меня в хуторе. А мне радостно.
Анна Черемных. ЛАСТОЧКИ
В детстве вставала в восемь-девять утра даже в выходные, чтобы наблюдать, как просыпается мир. Потихоньку поднимается солнце, первый лучик касается шторки на кухне, оставляя яркие узоры на обоях. Едва позеленевшая росистая трава играючи переливается на свету словно звёздное небо. Каждый рассвет был особенный, они не бывали одинаковыми: багряные, оранжевые, коралловые, персиковые, лиловые…
С каждой секундой наполняясь цветом, озаряясь радугой или прикрываясь туманом, рассвет приобретал собственный неповторимый шарм. В такие моменты смотришь, затаив дыхание, и понимаешь, как важен именно этот момент. Сейчас. Среди всех жизненных переменных незыблемое «сейчас» важнее всего.
Вдох. Прохладный, влажный, утренний воздух медленно проникает в легкие, наполняя всё тело свежестью, ощущением наполненности и открытости миру. Выдох. Приходит понимание, как мало нужно для того, чтобы быть счастливым.
Вдалеке слышно, как заревел первый мотор — сосед везёт жену на работу. Звук, разрезающий воздух, — у подъезда ребёнок ломает высокую траву палкой. Друзей не пускают гулять так рано родители, поэтому приходится развлекать себя самому. Одинокая бабушка, сидящая на лавочке, что-то громко и сердито говорит мальчику, угрожающе показывая кулак. Она уже давно мучается от бессонницы, выходит дышать свежим воздухом с утра пораньше, чтобы избавиться от недуга. Оглушительный визг разносится из кустов пионов, за которыми бабушка так тщательно ухаживает — это, не поделив добычу, пронзительно орут коты.
Ароматный запах утренних блинов просачивается сквозь приоткрытое окно соседей, наполняя весь дом уютом. Совсем скоро соседка постучится в дверь и предложит отведать блюдо, приготовленное по новому рецепту.
Слышу, как в другой комнате проснулись дедушка с бабушкой и о чем-то вполголоса разговаривают. Скоро они пойдут пить чай на кухню, а я уже сижу здесь и любуюсь загадочным туманом, окутавшим всё вокруг.
Долгожданный момент утра — шебуршание и звуки маленьких коготков, царапающих монтажную пену внутри подоконника. Ласточки проснулись! Если прислушаться, то можно различить еле заметный писк недавно вылупившихся птенчиков. Каждый год ласточки прилетают и живут у нас под окном — дедушкины любимицы.
Однажды пернатые припозднились с прилётом, и дедушка стал переживать. Вдруг с ними что-то случилось по пути домой? Вставая утром, первым делом он шел к тому самому подоконнику на кухне, тревожно всматриваясь вдаль и прислушиваясь к звукам. Не обнаруживая признаков присутствия ласточек, дедушка разочарованно вздыхал и уходил к себе в комнату.
Какое же было счастье, когда, наконец, он услышал уже знакомые шорохи и увидел первый приветственный полет гостей! Лицо дедушки озарилось улыбкой и детским восторгом. Взяв заготовленные ранее лакомства, он клал их на подоконник, — встречать гостей нужно с подарками.
Ласточки всегда чувствовали приближение дедушки. Моментально выглядывая из своего места гнездования, пернатые весело прыгали по подоконнику и устраивали демонстративные полёты, благодаря за добродушный приём. С конца весны и до начала осени крылатые квартиранты жили у нас, никогда не оставаясь голодными.
Время неумолимо бежит. Теперь каждой весной ласточек жду я, в надежде, что они снова прилетят, не забудут свой дом. Ласточки стали символом той самой непоколебимой веры в лучшее, которая живет в каждом из нас даже в моменты, когда хочется опустить руки.
Александр Пономарёв. ЦЕННЫЙ СЕРВИЗ
Самое приемлемое, скажу вам, дело, особенно в летний жаркий и удушливый день, тем паче если ваша жена почти уже неделю в командировке, а ваш холодильник вместо того, чтобы охлаждать запечённую куриную грудку, картофельную запеканку и пару бутылочек баварского, лишь бесполезно гудит, что-то отдаленно напоминающее «траурный марш Шопена», — взять в охапку дочь с котом и рвануть с ними на выходные в деревню к родителям.
На полный, так сказать, пансион. Полный пансион — это, если кто не знает, такой режим пребывания индивида на местности, когда ему для начала бывает нелишним поесть и поспать, после чего ещё чуть-чуть поесть и немножко поспать. А затем, поднабравшись таким образом сил, уже начинать есть и спать, не отвлекаясь теперь ни на что. Причем делать это дозволительно с чистой совестью, не предлагая никому ничего взамен. Жизненный опыт, впрочем, подсказывает мне, что найти такое волшебное времяпрепровождение вряд ли где возможно, кроме как в утробе у собственной матери. Или, на худой конец, на даче у родителей, что практически одно и то же. Там также укоризненного слова на твою праздность не скажут и презрительно-осуждающим взглядом не наградят.
Бог мой, а сны-то в отчем доме какие! Словно сошедшие с полотна Дали. Художественные сновидения транслируются в твоё подсознание не абы как, а будучи исключительно навеянными полетом пчелы вокруг граната или, в крайнем случае, кружением мухи вокруг холодца. Тигры, пчелы, фрукты, облака какие-то, меха, вата, женщины всякие. Красота!
Разве только вместо ружья почему-то отцовский триммер всё больше привидеться норовит, а вместо граната — ватрушки.
Не знаю, сколь долго проспал я так вчера после сытного обеда, но, продрав глаза, вдруг обнаруживаю, что солнце не без ехидства смотрит на меня из правого угла левого окна мансарды, а это, по всей видимости, означает, что на улице уже где-то шесть вечера или около того.
А сие, в свою очередь, означает, что скоро подадут ужин, что, в свою очередь, не может искренне не радовать. Остается только выяснить, почему до сих пор не пахнет маменькиными ватрушками и отчего уже давно не слышно отцовского триммера. Не успел я сформулировать свои предположения на данный счет, как в мой уютный альков без стука врывается всклокоченная дочь, глаза круглые, лицо белое, и с порога пытается что-то до меня донести.
— Ба-бу-шка… — произносит она, после чего начинает задыхаться.
— Что бабушка?
Дочь, тараща глаза, молчит, набирая побольше воздуха в легкие.
— Что там с бабушкой? — начинаю уже волноваться я. — С лестницы упала, на гвоздь наступила, коза боднула?
— Де-ду-шка…
— Дедушка боднул?
— Да нет же, — возмущается дочь, удивляясь моей недалекости. — Никто никого не бодал.
— Тогда что?
Наконец дочь усилием воли собирает все силы в район грудной клетки и выдыхает:
— Разводятся. Он ей клумбу с рудбекией перекопал и редис на ней заместо посадил.
— Что ты говоришь? — со вздохом облегчения качаю головой я. — Да-а
— А когда мы теперь есть будем, если у них тут сплошной развод? — хнычет дочь, наступая мне тем самым на самую больную мозоль. — Скоро шесть часов, если ты не в курсе. А обедали-то в двена-адцать еще.
— Судя по всему, не вот-вот. Давай-ка мы лучше с тобой пока партийку в шахматы сгоняем. Расставляй. Чур, я белые.
Через полчаса, чувствуя, что лечу своей дочери, как гаванский портовый грузчик Капабланке, я откладываю доску в сторону и делаю вид, что есть дела и поважнее.
— Ну-ка сбегай давай, посмотри, как они там. Развелись уже? А то действительно жрать что-то хочется.
— Дом делят, — отвечает дочь, вернувшись через минуту.
— Плохо. Это значит, что закончат они не скоро ещё.
— Что значит не скоро? Я есть хочу.
— Скушай покуда яблочко.
Минут через десять дочь опять докладывает:
— Машину делят.
— А вот это уже что-то. Хотя все равно долго ещё. Ты мне знаешь? Ты напомни мне, когда они фамильный сервиз дербанить начнут. Не забудь.
Около восьми заходит дочь с докладом.
— Достали с полки коробку с чайным сервизом и разложили всё на столе.
— Ну наконец-то, — удовлетворенно тру руки я. — Кажется дело близится к кульминации. А значит, не за горами и развязка. Впрочем, я должен сам на все посмотреть, своими глазами убедиться.
Не доходя до гостиной, я для начала встаю у лестничного пролета так, чтобы меня не было видно, а мне, наоборот открывалось буквально все. Потом, приоткрыв на полпальца дверь, начинаю осторожно наблюдать, как мои несчастные родители перебирают за столом чашки с блюдцами, чайники, розеточки и тому подобную чепухистику.
Скоро до меня доносится полный возмущения голос матери.
— И ты требуешь, чтобы я вот так взяла этот сервиз и вручила тебе за здорово живешь?
— А то как же, — бескомпромиссно гудит отец и подвигает коробку поближе к себе.
— Интересно, и с чего бы это я должна?
— С того, что я главное право на него имею, он на мою зарплату был куплен. Как сейчас помню, первую получку всю отнес за него без малости. Это в тот год еще, когда мы с тобой в гарнизоне жили, под Читой. Помнишь? Сразу же после училища. Хотел таким образом тебе уют создать, заразе, чтобы ты дискомфорта вдали от цивилизации не ощущала. Мне тогда еще офицеры вокруг завидовали. Жена, говорили, у тебя настоящая декабристка. Совсем еще девчонка, а надо же, такая преданность. Подвижница. И впрямь. Никто почти из жен тамошнего комсостава в ту глухомань носу не сунул. А ты сорвалась. Завидовали все.