Николай Задорнов – Желтое, зеленое, голубое[Книга 1] (страница 32)
«А если у мужа старший брат? — спросил Георгий. — Что ваш закон тогда?»
«А старший брат не может. Знаешь, почему? Чем старше — тем хуже. А молодой спит, не портит. Моя думал, на Москве надо такой закон делать. Как женил старик, молодой баба брал, его молодой брат можно гулять. А теперь наши все братья, все народы Советского Союза? Братья? Правда, нет ли? Говори, Гошка, не ври! Черный человек, белый, рыжий, эвен, ненец, нанаец, русский — все одинаковы?»
«Конечно, братья! Только ты не такой дурак, как прикидываешься».
«И ты, Гошка, тоже не дурак! Понимай, ты — русский. Для всех рас и народов старший брат. Старший? Да?»
«Да».
«Ну вот! Конечно, моя только маленько критикую. Моя свои дочери есть, парни тоже есть… Моя хочу старый закон гонять совсем, Гошка, на партию вступаю скоро. Моя буду коммунист. Моя старый закон гоняю, а его обратно полезет? Черта тебе!»
Еще Барабашка жаловался, что много развелось хулиганов.
— А как ты думаешь, — вдруг спросил Георгий у жены, — Есенин помогает в борьбе с фашистами и в построении нового мира?
— У тебя были на эту тему неприятные разговоры?
— Да…
— Может быть, не меньше, чем Маяковский.
— Я бы чуть-чуть хотел походить на Есенина. Есть люди, которые возмутились, увидя мои «орехи».
Теперь они шли там, где в прошлый раз, зимой, качаясь на сугробах, их перегнала машина Сапогова. Сейчас на просеке пусто. Автобусы едут старой дорогой, и там пассажиры шагают длинной вереницей пешком. Все, кто не попал на автобус.
— А как Сапогов тут себя вел?
— Я потом тебе расскажу. Сейчас так хорошо.
— Ну вот, о чем это я говорил? О москвичах? Да… они… много читают, знают друг друга, осведомлены обо всем, очень насторожены сейчас. И смотрят на Германию, как мы тут на Японию. Видимо, тайно происходит перевооружение, подготовка. Но немке об этом в микрофон никто кричать не будет…
— Какой немке? — удивилась Нина.
— Я потом тебе все расскажу… В Москве жизнь бурлит. А я, знаешь, вдруг вспомнил наш город, леса, осенний лов рыбы, поиски нефти, первооткрывателей…
Вдали, через просеку, с холма, видны стали кварталы кирпичных домов, похожие издали на фундамент среди леса.
Нина взяла Георгия за руку, прислонилась к плечу и стала рассказывать, какой прекрасный ребенок у Ольги. Ей не хотелось входить в город…
Утром лил дождь.
— В чем-то немка права, а в чем-то ошибается! — говорил Георгий. Она ему покоя не давала. — Когда я пишу березу, я уж такого благоговения, как москвичи или волжане, не испытываю. Я больше люблю кедр. Но и для меня береза не просто береза. Это чувство. Вечное, как чувство любви…
— Она стара, а в старости говорят о болезнях.
— Я сначала не обиделся на нее. Даже приятно было, как внимание… Какой у старухи темперамент! Но теперь, когда я вижу жизнь здесь… Жизнь сложна… А для нее существует только красное и черное. Когда начнется борьба, придется вспомнить и Есенина с его березами. Березы будут драться. И тут мои первооткрыватели с Переминым предупреждают: не шутите!
— Она, может быть, понимает это, — недобро усмехнулась Нина.
— Но человек не ради культа ненависти пойдет драться. Не может быть ненависть ради ненависти. Красное будет драться с черным за солнечный мир справедливости, за чистые воды и чистый воздух…
Издалека все таланты кажутся идеалом. Поэтому при встрече с ними нередко разочаровываешься, как в людях. Может быть, такие же впечатления в свое время оставались от Гогена или Саврасова…
Георгий пошел в парикмахерскую и встретил там Нату. Она взвизгнула громко и поцеловала его при всех.
— Ты ревнуешь меня к Нате? — спросил Георгий, возвратившись выстриженный и надушенный.
Внутренний мир Нины был так полон в это утро, что ей, казалось, ни до чего нет дела. Но неужели может быть война?
Георгий сказал, что Ната хочет прийти к нему.
— Прекрасная модель. И забавная, приятная… Я даже соскучился по ней…
— Вы теперь знаменитость? — спрашивала Ната, стоя на другой день в его студии.
— Нет. Я только хочу ехать учиться.
— А зачем вам учиться?
— Меня постигла неудача, Ната.
Он рассказал ей историю со старым кладбищем и со своей картиной о нем.
— Я почувствовал — надо учиться…
— Так вы из-за меня пострадали? — всплеснула руками Ната. — Мама моя говорит про вас, что вы не побоялись никого и пошли один на всех и заступились. А вы знаете, что кладбище рыть перестали? Мама говорит, что вам за это бог даст счастье. Это она говорит, как верующая. Вообще маме моей вы очень нравитесь. А народ ругает вас, и художники на базаре всем рассказывают, что вы реакционер и хотите восстановления религии, игнорируете решения партии и правительства. Что вы — за кулачество, за кулацкие обычаи. Но приезжал мой братишка из армии и всем этим настроениям дал отпор. Он пригрозил двинуть этому пьянице на базаре по зубам, а потом показал ему газету «Правду», где про вас написано. Он эту газету всюду носит с собой.
ГЛАВА XVIII
— Гагаров сказал мне про себя: «Я хочу быть смелым. И я тренируюсь. Я учусь стрелять и очень сожалею теперь, что не служил на действительной». Он уверял меня и Алису, когда узнал, что я рисовал ее поклонника, что этот знаменитый деятель способен на предательство и сговор с фашистами. Может быть, говорил из ревности. Алиса рукой махнула и засмеялась…
Молчание Нины показалось на миг подозрительным.
— Лобунов привез меня к себе. Его снимали для кино. Он поставил меня перед огромной картиной, снял пиджак, взял кисть, гордо поднял голову, брюхо у него под белой рубахой — как таз или барабан. Оператор стал снимать нас. Лобунов воспитывает молодого художника из Сибири. И видел я на квартире художника Степчукова… о котором я тебе говорил. Это знаменитость… Помнишь его «Буденновцев», «Чкалова», «Самолеты в Тушино»? Показал он мне полотно маленькое. Равнина, лес, озеро. Когда я ехал в Москву, то на севере, около Галича, видел что-то подобное. Там северные еловые леса, черные и остроголовые, как частоколы. И озера. И церкви старинные на холмах. У Степчукова, над просторным озером — старинная церковь, белая, строгая, маленькая, как крепостца. Теперь я, может быть, путаю, что я видел у него, что под Галичем, но чувствую эту картину всей душой. Я подумал, что это вид перед войной, перед страшной войной. Художник чувствует ее приближение.
— Но современно ли это? Не принадлежит ли только прошлому?
— Можно ли с таким чувством написать, например, тракторы? Наши бесконечные поля? Можно, надо почувствовать только… Может быть, художники еще не «обжили» тракторов, не привыкли к ним, хотя скоро трактор будет всюду, как в старой жизни бричка, тройка, дуга… У Степчукова в картине изображена церковь, но много современного чувства.
— Это Шестаков тебя совратил.
— Я тоже хочу изучать старину, церкви, часовни. Надо это знать… И еще я мечтаю перечитать всего Шекспира. У отца был Шекспир, а я никогда не хотел его читать. После Москвы всегда чувствуешь себя неучем… Степчуков подошел ко мне на просмотре, высокий, пожилой уже, и спросил: нравится ли мне наш новый город. «Да», — ответил я. Потом повез меня к себе, стал расспрашивать о новом городе. Сказал: «Я не чувствую по вашим рассказам его красоты. То, о чем вы говорите, это сцены уничтожения природы. Не могут же люди уничтожить природу и столетиями любоваться этим? Кстати, какие уборные в вашем новом городе? По уборным познается культура страны. Не миритесь, — сказал он, — воюйте! Художник нужен в таком месте. Что вы делаете для своего города?» У него есть цикл о Магнитогорске, «потрясающе», как выражаются в Москве. На голых холмах желтая от солнца трава, желтая холмистая степь. Жара… а вдали, как оазис, завод в зелени. Писано с каким-то особенным, свежим чувством. Он любит эти тона, и гамма их необычайно широка… он достигает артистизма в оттенках желтого. Даже для контрастов находит оттенки. Мне неудобно было тыкаться носом в полотно, хотя я уж потом подумал, что нечего было стесняться… Жена у Степанчукова очень приветливая. Студии у него нет, он работает в деревне, снимает комнату в избе колхозника. Очень хороша у него «Колонна грузовиков». И еще «Шоферы в столовой»…
В половине седьмого Георгий пришел из студии, быстро включил радио. «Московское время 23 часа 30 минут», — послышался голос диктора. Чередуясь, долго читали мужской и женский голоса. Потом послышались гудки автомобилей на Красной площади, переборы древних курантов и тяжелые удары — бой часов.
— Мы сдавлены со всех сторон, — сказал Георгий, когда передача закончилась. — Обруч, которым нас душат, надо бы разорвать. Я хочу в Египет, в Южную Америку, на Кокосовые острова… Видеть мир. Никто из нас, кажется, не мечтает об этом, но чувствуют все…
Георгий поднялся.
— Знаешь, кстати, у Лобунова есть собака, огромная овчарка. Он выводит ее гулять. От городской, комнатной жизни собака эта носом «оглохла», нюх ее притупился. Роскошный зверь стал комнатным украшением. Она родилась и выросла в комнатах. Лобунов звал ее из-за куста. Волк не мог его найти, кинулся, когда его увидел. Собака молодая, прыгает, а найти не может, хотя хозяин рядом. Вот собаки городские! Хозяина не узнают иначе как в лицо…
ГЛАВА XIX
Белокорые стволы ильмов. Их веселая листва плотная и густая.
В подлеске — сирень и черемуха.