Николай Задорнов – Желтое, зеленое, голубое[Книга 1] (страница 31)

Георгий задумался. Ему не хотелось рассказывать жене всего, чтобы зря не расстраивать ее.

— Просмотр для меня был очень важен. И то, что мы решили там за столом, показалось мне, сейчас важнее сделать, чем поступать учиться. Я надеялся, что услышу отзывы, люди приедут, художники. Я попросил, чтобы некоторые любимые мною мастера приехали. Но Лобунов как-то иронически к этому отнесся и ничего не сказал. Я понял, что все они мало доступны и очень загружены всяким делом. Может быть, точно так же, как сам Лобунов… Осенью предполагается выставка, и Лобунов обещал, что до того мои работы надо обсудить и к этой выставке они меня еще раз вызовут. Сказал, что не надо было лезть в Москву раньше времени, мог бы прислать работы через Союз художников. Это уж он потом погрубей в Союзе сказал. Сделал кому-то замечание, что меня рано вызвали. Ну пусть… Я буду дома и работать буду, дело пусть там движется само. Не хлопотать же мне, не бегать и расхваливать себя.

Москва, знаешь, мне показалась зеленой, чудо какое-то, город-курорт, всюду садят цветы и деревья, воздух хороший. Москвичи деятельны и внимательны. Но если приглядеться, то жизнь их страшная, может показаться нездоровой. Но много, много делают они. Есть там художники-бессребреники, бесконечно преданные труду. У меня очень интересные встречи были.

— Там, наверно, очень интересное общество у Гагаровых.

— Да, но общество это иногда производит на новичка анекдотическое впечатление. Кажется сатирой на общество, театром комедии. Так не стесняются люди выказывать слабости, пристрастия, желания, нервничают. Но я сужу по делу. А работать они умеют, дело свое каждый знает хорошо. И даже поразительны некоторые их творения…

— А муж Алисы Львовны как тебе показался?

— Характер у него неровный. Алиса Львовна, как там выражаются, «дралась» за меня повсюду. Видимо, она дала толчок заметке в «Правде». Знаешь, стыдно этому радоваться, но все началось с газеты. Гагарова очень симпатичная, и все относятся к ней с большим уважением. Сплетни тебе привез. В Алису Гагарову безнадежно влюблен один известный кинодеятель. Ты удивишься, если я назову тебе фамилию. Человек очень разносторонний. И этот серьезный человек всюду преследует ее как мальчишка, ждет ее на углу дома, подъезжает на машине, звонит постоянно. И она говорит, что это продолжается уже не первый год, что она не может от него отделаться, что он ей надоел. Она меня познакомила с этим Мишей. Он красивый и на вид приятный человек, хотя Гагаров бог знает в чем его винит. В самом деле, в нем есть что-то обаятельное. Только почти лысый, хотя и молод довольно. Говорят, что все деятели кино лысеют необычайно рано…

— Почему?

— Есть две причины!

— Ах, будет тебе!..

— Алиса заставила его позировать, я сделал несколько рисунков и все оставил там. Их у меня из рук вырвали в редакции журнала. Пойдут какие-то статьи о нем. Этот Миша хочет уйти от жены, бросить из-за Алисы детей, просит ее развестись с мужем. Она говорит, что у нее голова разламывается, что ей все это мешает жить и работать, что она вечно расстроена… Но она жалеет этого человека, очень уважает, но не любит. Сейчас она пишет о нем книгу. Он красавец мужчина в самом деле — стройный, высокий, рука как стальная. Но Гагарова любит своего мужа. И он талантлив. Очень оригинальный график.

Нина все это слушала как бы с некоторым недоверием, словно Георгий не во всем там разобрался как следует или у нее были какие-то другие, веские доводы.

— А работы Лень-Лобунова? — спросила она.

— Последние его работы — портреты, правительственные собрания. Он тоже много работает, совмещает общественные обязанности со своим делом. Я был у него. Но, откровенно говоря, мне его картины не нравятся, все это мундиры, ордена, заседания. Хотя и характеры ему даются, и он техникой владеет. У него есть что-то свое. Пишет пейзажи, и очень хорошие, тамошние, центральных областей. А в самом есть что-то грубое, самоуверенность во всем. Художники его хвалят — не знаю, искренне ли, уверяют, что он очень энергичен, полная противоположность своей фамилии… А мне показался он по службе чиновником суровым и в то же время этаким вальяжно-покровительственным. Как мастер? Двадцать лет он живет одним и тем же. Чувствует ли он идеи, ради которых творит, или это у него все по инерции — не поймешь! Какое-то насаждение табеля о рангах в живописи… Он руку подает так, что твою руку отведет прочь, словно от тебя пахнет чем-то дурным… А пишет вождей… Вот муж Алисы показал мне интересные работы. Гравюры его антифашистские — самый трезвый реализм, осознанность цели, отчетливость мышления, мастерство. Он говорит, что сейчас нужно для борьбы против фашизма реалистическое искусство. И нужна сатира. Следует приучать народ к тому, что грянет война, польется кровь и что пощады врагу не надо давать… Иногда они спорят с поклонником Алисы. Тот бывает у них, но изредка. Да, у Гагарова гравюры на линолеуме хороши. И он прав — нужен реализм. Он каждую свою мысль излагает с замечательной ясностью. Только усваивай.

— Ну а просмотр?

— На просмотре был Сергей Герасимов, разговаривал со мной. Еще несколько художников.

Георгию не хотелось рассказывать всего. В числе других на просмотр приехала очень старая немка-эмигрантка. У нее больные ноги. Смотрела картины, улыбалась не то сочувственно, не то саркастически. Долго стояла у каждого пейзажа. Видит она плохо и почти совершенно глухая. Обошла Георгия со всех сторон и со странной улыбкой осмотрела его. Тряхнув головой, словно на ней были девичьи кудри, отошла прочь.

Через некоторое время сказала:

— Эту выставку можно показывать и в фашистской Германии! И сам Раменов, — продолжала старуха, с трудом ворочая языком, но громко, — и сам Раменов кажется мне похожим на современного баварского молодчика… А разве я что-то плохое сказала? — осклабясь, спросила она. — Теперь же «они» наши друзья!

— Вы старая дура! — сказала ей Алиса по-немецки.

— Да? — улыбнулась немка. — Я вас не слышу. — Она протянула ей свой аппарат с микрофоном.

— Выживаете из ума! — раздраженно продолжала Алиса. — Вы понимаете, что вы говорите?

— Да, понимаю.

— Вы позволили себе большую бестактность.

— Что? — еще раз протянула аппарат старуха.

— Вы ставите всех в неудобное положение.

Сбился народ. Никто не понимал, о чем они говорят. Алиса дрожала от негодования.

— Ну разве можно в такое время писать орехи? — пожав плечами, проговорила немка по-русски.

— Все можно! Подумайте! — Алиса постучала себе по голове.

Раменов обмер, услыхав такой разговор. Но он сдержался. Потом Алиса и ее муж очень хвалили его за твердость характера, сказали, что старуха всюду ездит и сует свой нос, ее не надо слушать. Алиса перевела Раменову весь свой разговор со старухой. «Она, видимо, хотела сказать, что на ваших работах есть знак какой-то аполитичности. Конечно, она понимает все по-своему, она травмированный человек, фашисты били ее, сломали ей плечо…»

У входа в зал, где устраивался просмотр, Лень-Лобунов обнял Раменова.

— Мы поддержим тебя! — сказал он и похлопал Георгия по плечу. — Крепкий сибиряк! Герасимов похвалил тебя!

Он увел Раменова в свой кабинет.

— Только приехал ты не вовремя, — что тебе не сиделось!

— Но я же говорю вам, — раздраженно ответил Георгий, — меня вызвали, я не сам же ехал! Зачем вы повторяете мне: «Рано, рано!»?

— Да, тебя вызвали, мы всё оплатим, это пустяки! Еще раз приедешь. Побываешь в столице за год два раза.

А немка, выходя с просмотра, еще что-то яростно воскликнула и притопнула ногой в коридоре.

Раменов сказал Лобунову, какие суждения пришлось ему услышать.

— Кто это сказал про Германию? — яростно спросил Лень. — Эта немка? Она? Что ты слушаешь эту старую… Нечего ее слушать! И кто ее пригласил? Я удивляюсь! Кто посмел?

Немка долго не отпускала Алису, говорила, что не чувствует революционного художника. «Где его ненависть? Борьба? В чем она? Где «баррикады»? Как можно сильному человеку прощать бездействие!»

Алиса ответила, что у них нет там никаких баррикад, они строят новую жизнь, совсем не сидят без дела: у них романтика созидания и освоения природы, и надо совершенно потерять способность мыслить, чтобы пороть такую чушь.

— Я не понимаю, во что вырождается у вас революционное искусство!

Лень-Лобунов тоже сказал, что надо более отчетливо акцентировать современность…

Но во всех этих суждениях для Раменова было и что-то полезное. Даже в том, что говорила немка. Хотя она и больна, и оскорблена, и понимать ничего не хочет, что делается вокруг.

Он почувствовал, что в мире в самом деле идет ожесточенная борьба.

Вспомнил, как секретарь горкома Петров включил приемник и заставил его слушать вражескую пропаганду. Очень тактичный, осторожный, он тоже напоминал о том, как неспокойно в мире.

— Что ты задумался так печально? — спросила Нина.

— Я еще много-много буду тебе рассказывать… Но сразу как-то не хочется.

— А что Барабашка?

— А Барабашка потешал меня всю дорогу и спрашивал, где инженеры нашли нанайцев, когда проводили дорогу от Москвы до Владивостока.

«…Гошка, а почему в Москве девки шибко гуляют с мужиками? Молоденькая, а идет со стариком…»

«Вот неправда», — отвечал Раменов.

«Фу, какой неправда! Чистая правда! Наша раньше был такой закон, а теперь нету. Старший брат себе жену взял. Если есть еще братья, то его жена будет общая. Младший брат может с ней спать. К нам приезжал ученый из Ленинграда, сказал — Энгельс про этот закон писал в книге. Чё, правда, Гошка, на Москве такой закон теперь тоже есть?»