Николай Задорнов – Желтое, зеленое, голубое[Книга 1] (страница 29)

Редактор пригласил Раменову в кабинет. Сегодня в номер поставили новый фельетон Степанова. Заместитель редактора газеты, полноватый молодой политработник, — соавтор. Надо все выправить, перечитать еще несколько раз как следует.

Нина вышла, услышала, что в соседней комнате разговаривают сотрудники. Дверь открыта.

— Корреспондент «Правды» много говорил о низкой культуре строительных работ вообще и что-то про работу на участках… Видимо, подействовало на него.

— Да, он стал меняться. Был такой орала, гавкал по телефону…

— Корреспондент «Правды» вообще говорил много о стиле работы, о критике. Говорят, готовят целый ряд выступлений на эту тему. Сколько можно жить без критики. И, видите, сам приехал, привез письмо.

— Да, в нем есть перемена к лучшему. Какой вежливый. А раньше, бывало, здороваешься с ним — не отвечает и даже не заметит.

— Вообще-то он тип…

Никто, видимо, не предполагал, что Нина слышит.

— Вообще за ум взялся, — говорил соавтор фельетона.

— Вот его бы трахнуть.

Нине стыдно. Все знали, что она и Георгий бывают у Сапоговых. И при ней говорили о нем хорошо.

Нина сама замечала, что Сапогов стал сдержанней. Сегодня он так смотрел, словно раскаивается, хочет извиниться.

Она и прежде не знала, в чем выражалась его грубость с людьми, о которой иногда приходилось слышать. С ней и Георгием он и прежде был корректен.

В обеденный перерыв пошла в военную столовую. Получив борщ и котлеты, вышла на крыльцо. Ее ждал там белокурый рослый солдат.

— Я еще хочу узнать у вас, Нина Александровна, в каких случаях перед «ся» ставится мягкий знак?

Они шли среди пеньков по укрытому бревнами болоту. И от болота и от бревен шел жар.

— Вы в двухсотквартирном доме живете? А можно мне один раз зайти к вам, Нина Александровна, и посмотреть картины Георгия Николаевича?

— Пожалуйста, зайдите.

Солдат потер ладонью стриженый затылок.

— А ваш муж не рассердится?

— Нет, он не рассердится.

Солдат вошел в квартиру, пока Нина разогревала обед, смотрел картины в комнате. Студия была закрыта на ключ, и Нина никого не пускала туда.

— Познакомьте меня с товарищем Раменовым, — попросил солдат.

— Охотно…

Солдат понять не мог, дома ли Раменов. Ему хотелось поговорить с художником. В газете писали, что он уехал. Может быть, уже вернулся?

Они вместе пошли на работу. До конца дня Нина читала полосы, правила. Несколько раз ее вызывал редактор. Работа успокаивала, отвлекала от мыслей. Сегодня задержалась, не придется идти к Ольге.

Сапогов тоже задержался на работе.

— А я вам приказываю! — твердо и спокойно говорил он в трубку. — Вы слышите, слышите, закончить надо к пятнадцатому. Завтра я опять приеду и проверю лично. Цементом вы будете обеспечены. Значение объекта известно. Желаю успеха.

Он положил трубку. Огромная стройка жила. Работало множество людей на десятках строительных площадок. Строились деревянные и каменные жилые дома. Строились заводы.

Владимир Федорович подошел к углу и потрогал золоченую бахрому и кисти недавно полученного переходящего красного знамени. Оно стояло в углу кабинета, как бы напоминая о деле и о возможных успехах. А Сапогов думал о своем. Он приехал сюда недавно, послан из Москвы как хороший строитель.

Однажды в стройтресте шло собрание, и Сапогов беспощадно «распекал». Его голос так и сек виноватых. Народу было много, все в верхней одежде, сбились, стоят в проходе. И вдруг в самом зените своей ярости Сапогов увидел, что в дверь вошел редактор военной газеты и с ним Нина Раменова. У них было какое-то дело, и они, видимо, ждали и решили войти в зал послушать. Сапогов давно так не смущался. Он почувствовал, что краска залила ему щеки и уши. Он сбился, стал мямлить…

Никто ничего не понял, слава богу. Наверно, решили, что от ярости у него зашел ум за разум. Он постарался поскорее все закончить, закруглиться и говорил тише, сдержаннее. Сразу почувствовал, что из зала больше не веет обычной холодностью слушателей. Все стали внимательны. Им давно надоела вся эта грубость, окрики. Неужели оценили перемену? И не заметили смущения?

С тех пор Сапогов задумывается, нужно ли так орать, как это обычно делается. Георгий еще сказал ему однажды, что читал где-то записки адмирала. Тот учил молодых офицеров на кораблях никогда не кричать. «Вы всегда окажетесь в смешном положении перед своими подчиненными, если станете кричать. Они не будут вас уважать. Офицер, который кричит, позорит себя».

Но в наше время все кричат, так принято. Георгий рассказывал, что только нанайцы не любят, когда на них кричат. Нанайцы не любят!

У каждого — свои цели. Про Тишкова говорят, что он хороший семьянин. Дети у него учатся играть на пианино. Примерный папаша, ради детей лезет из кожи вон. Прямо признается, что приехал сюда, чтобы обеспечить им будущее, заработать как следует.

Теперь окружающие иронизируют над Сапоговым. Будто бы Петров говорит, что Раменова молодчина, положила предел порывам управляющего. Неужели Петров знает? Или, может быть, Петров ничего не знает и все это пустые разговоры?

У Георгия успехи, о нем даже «Правда» написала. Сапогов не желает уступать, работает с бешеной энергией. Он хочет, чтобы всегда в углу его кабинета стояло это красное знамя с бахромой и золотыми кистями. И он не хочет уступать Георгию ни в чем.

Сапогов был очень смущен после неудачной поездки на базар. Он видел, что Раменова не играет, что она вне себя от возмущения. Они были наедине, она рассердилась неподдельно.

Похоже, что она вообще хочет прекратить знакомство. А это обратило бы внимание Жени.

Через несколько дней после поездки на базар он спросил жену:

— Почему Раменовых не пригласишь?

— Я всегда с удовольствием! — ответила она.

— Пожалуйста, позвони сама Нине, он, как говорят, в таком творческом подъеме, что не выходит из студии и ее все время держит дома.

Евгения Васильевна звонила много раз. А Сапогов был очень заботлив. Он привез жене новую мебель, ее сделали в цехе краснодеревщики, которые готовили внутреннюю обшивку кают и гарнитуры для кораблей.

Пришла «Правда» с маленькой заметкой о Раменове. Но эта маленькая заметка была очень значительной.

«Надо действовать смелей! — решил Сапогов. — Нельзя стать посмешищем всего города!»

Теперь Георгий в отъезде. Удобное время. Сегодня, когда Сапогов появился в редакции, кажется, Нина была довольна. Так же спокойно, сдержанно надо действовать дальше. И, в конце концов, там, где неправ, надо отступить. Сапогов до сих пор еще не преодолел своего смущения, он понимал, что хватил лишку.

Солнце еще не заходило, длинный летний день. Кажется, сейчас самые длинные дни. Сапогов помнил, как в детстве, в деревне, в эти дни праздновали Ивана Купалу. Девушки плели венки, кидали их в воду. На празднике обливались из ведер. Он уже тогда был рослым мальчишкой. Но еще до Ивана Купалы далеко, а дни все идут на прибыль. Ждать сумерек не хочется, хотя после того, как солнце сядет, всегда лучше чувствуешь себя.

«Только вперед!»

Его машина остановилась у подъезда двухсотквартирного дома. Он вышел и отпустил машину.

Нина, сидя в комнате, слышала через открытое окно, что хлопнула дверца машины. Она вскочила как ужаленная, сообразив, что это может быть. Но она не кинулась к окну. Взглянула на себя в зеркало, взяла ключи и быстро вышла, захлопнув дверь.

Крупным шагом, тяжело дыша, как большой зверь, шагая через несколько ступеней, вверх по лестнице поднимался Сапогов.

Он неожиданно увидел Нину.

— Вы?.. А я к вам, мне очень, очень надо.

— Извините меня, но я должна идти. Скажите мне здесь.

— Я предпочел бы другую обстановку…

— Вы знаете, я очень спешу и не могу возвратиться. Пойдемте со мной, — сказала она с легким кокетством. — Проводите меня.

Он смутился, но делать нечего. И она заставила его идти по улице, при всех, с ней, когда еще не село солнце, когда еще были открыты магазины и на улицах люди. Все видели его смущение, как он, изменив торжественную осанку, откинув свою важность, чуть не путался в своих длинных ногах, краснея, наклонялся и говорил заискивающе, не обращая внимания на окружающих, спешил, стараясь поспеть за ней. Она вдруг резко поворачивалась, так, что он оказывался в неудобном положении. Она шла в магазин, и ему приходилось входить, — совсем неловко! Он не привык, чтобы с ним так обращались. Это человек, который всегда знал, что делает, куда идет… В глубине души он боялся, что обо всем донесут жене. Если он останется в ссоре с Ниной — тоже нехорошо.

Наконец он выбрал миг и остановился лицом к лицу с ней на углу, где вокруг никого не было.

— Я должен сказать вам совершенно честно. Даю вам честное слово, что я глубоко раскаиваюсь. Я не должен был вам тогда говорить. Извините меня, и помиримся… Правда, ехали мы тогда прекрасно, я всегда это буду помнить… Но простите, я больше никогда не скажу вам подобного.

Она посмотрела ему в глаза.

— Простите, — нежно сказал он.

И вдруг он почувствовал, как она обрадовалась. Это ощущение его не обманывало. Ага! Женщина остается женщиной. Двойной успех — избавление от опасности и шаг вперед!

Сапогов стал овладевать собой, к нему вернулась осанка и серьезность.

Нина сказала, что дальше он может не идти с ней, ей надо к портнихе.