Николай Задорнов – Желтое, зеленое, голубое[Книга 1] (страница 20)
— Почему ты не поехал со мной? — сказала Нина, подымаясь.
— На этот раз ты была спокойна…
— Что он думает? Что он за человек? Ведь я дружу с его женой… Ты понимаешь это? — Она, прищуриваясь, стала всматриваться в мужа.
В этот день они не брали обед домой, а ушли в столовую. Тут новые люди, толпа, разговоры. В буфете продаются сласти. Неприятности, казалось, позабыты, о них не вспоминали.
Когда шли домой, Нина сказала:
— Ты знаешь, в чем твоя беда? Мне кажется, что ты пишешь как-то однообразно. Ты слишком спокоен. Ты повторяешь любимые сочетания цветов. Ты воспринимаешь все романтически, твоя кисть радостная, живая. Но она спокойна. Хотя Гагарова говорит, что свет ты чувствуешь. Нельзя сказать, что ты беззаботный… Ты не знаешь, в каком напряжении живут и работают наши военные? У них и работа, и занятия. А люди на заводе? Все они постоянно готовы к опасностям. Ты тоже сильный. Ты граждански мужественный. Ты храбр не по приказу. И это тебя выделяет! И ты шутишь все… Ты радуешься, люди любят тебя за это, особенно в наше время, когда так трудно. У нас ценят веселых людей и от искусства ждут жизнерадостности. И это понятно. Папа мне говорил, что какой-то греческий царь запрещал во время войны печальную музыку. Но ты, конечно, видишь и другую сторону жизни и хочешь стать настоящим художником. А способен ли ты сам переносить жестокие удары судьбы? Пока тебе все удается, ты легко справляешься со всем…
Они умолкли.
«Нина обижена, — подумал Георгий, — она требует от меня борьбы и мужества. Солдату для войны нужно усовершенствованное оружие. Мое оружие — краски. Я вооружен? Нет товарищей по профессии, сравниться не с кем!»
После работы он крепко уснул. Она села у его изголовья. Может быть, она напрасно обидела его? Но почему, почему он так доверчив и беззаботен? Он должен пройти через какие-то страшные испытания? Ему что-то готовит судьба? Сегодня он так задумался, опечалился… Не возразил ни единым словом… Жаль, жаль было эту растрепанную голову, как будто он был ее ребенком.
ГЛАВА XII
Иван Карабутов, черноглазый, плечистый парень, покуривая из кулака, подошел к крыльцу, бросил папироску на снег, почистил метелкой подшитые кожей валенки и быстро, мелкими шажками вошел в общежитие.
Дверь в красный уголок открыта, там у стола с кумачовой скатертью сбилась толпа молодежи.
— Иван, иди сюда! — окликнули его.
Карабутов насторожился. Стало тихо. Из двери, как слабым, но едким дымом, потянуло чем-то недобрым.
Иван, ссутулившись, вошел в красный уголок. Парни расступились.
У стола над развернутой газетой сидел комендант общежития.
— Какую деваху ты упустил! — похлопал он рукой по газете.
— Почитай, что пишут, — сказал высокий рыжий парень. Его лицо в веснушках, как в меду.
Выпячивая грудь и оправляя широкий командирский ремень, комендант самодовольно взглянул на Карабутова.
— Какая красавица! Хотя бы привел посмотреть.
В газете — портрет Наты.
— Целая статья, как она работает. Написано о родителях, что смолоду рыбачили на реке, были в кабале у купца, потом как отец партизанил.
Иван словно получил удар в лоб хорошей свинчаткой.
— Подумаешь! — сказал он, обращаясь к рыжему. — Больно она мне нужна. Эй, ты, рыжий-красный, человек опасный! Есть у тебя курево?
Иван прошел в комнату, снял валенки, разделся и повалился на койку. Над ним тарахтел висячий репродуктор.
Ему хотелось прочесть статью, но стыдно возвращаться. Надо как-то раздобыть газету. Он вспомнил, что сосед его выписывает местную.
Образцовое молодежное общежитие помещалось в старом бараке. Ребята гордятся, что на окнах белоснежные занавески, кровати застланы одинаковыми покрывалами, тумбочки накрыты строчеными салфетками, которые делала уборщица тетя Даша.
Каждое утро сюда приходит почтальон, а вечером — комсомолец-книгоноша. Летом на крыльце, а зимой в красном уголке, а иногда прямо в спальне играет гармонь или гитара. Тут есть столы, за которыми пишутся письма, читаются книги. Не обходится без выпивок, ссор и без курения на кроватях. А есть ребята, которые не спят очень долго, почти целую ночь сидят за столом и пишут, и решают задачки, готовятся поступать в институт или техникум.
В красном уголке почти каждый вечер лекции — о гигиене, о вреде алкоголя, о сохранении военной тайны. В воскресенье воспитатели организовывают лыжные походы в горы. По субботам — культпоходы в театр, в кино. Иногда кино показывают прямо в красном уголке. Не жизнь, а малина!
Карабутов только удивлялся своим товарищам. Неужели так выматываются, что многих даже не тянет к девчатам?
В свое время он развязался с Наткой — казалось, нечего с ней возиться больше, порядком поднадоела. Иван в общежитии тогда подсмеивался над ней, показывая свою победу и превосходство. Ему все прощалось. Ребята не перебивали и не останавливали, хотя он чувствовал, что иногда молчание их неодобрительное.
За последнее время Ната сильно переменилась, похорошела, стала активней. Обычно девчата, с которыми он бывал, встречая его, притихают и всегда приветливы. А эта ведет себя так, словно и не знала его. Подумаешь! Вот задрыга! Его заело.
Ивану обидно. Он — отличный электросварщик. Работает быстро и не устает. Швы у него при сварке ровные. После его работы стальные листы как бы срастаются навсегда. Иногда снимешь маску, отбросишь рукавицы, разогнешься и ходишь как оглушенный. А вечером — горит в глазах огонек, как огненная трещина. Это все пустяки! Упрекают Ивана, что он не учится. Так он еще будет учиться.
Иван надеялся встречаться с Натой опять, тихо, чтобы и товарищи не увидали и она была довольна. Вот уже несколько месяцев, как пытается он помириться. Вчера впервые ответила ему, поздоровалась, но спокойно, чуждо.
— В столовой надо обязательно с этой героиней познакомиться, — говорил Антон Кравчук, заходя в спальню с товарищами.
Все как взбесились… Даже комендант умаслился, выпятил грудь…
— Эй, Иван, горит! — сказал Кравчук. Он только что с работы.
Окурок прожег салфетку на тумбочке.
— В бога мать! — Иван вскочил с койки. Схватил валенок, раздавил окурок на полу, выбросил в форточку.
— Дай газету… — быстро сказал он.
«Ах, вон что! Оказывается, ее художник рисовал!» Досада стала жечь сильней.
Утром Иван ждал у проходной. Накануне была оттепель, снег подтаял, и сегодня опять сухо. Дороги и обмерзшие тротуары, похожие на дощатые мостики со слоем льда, стали скользкими. Чуть светает, белая полоса над сопками. Из полутьмы течет сплошной молчаливый людской поток. Слышно, как сотни ног быстро, мелко шаркают, торопятся к проходной.
Кое-кто знает Ивана, приходится держаться в сторонке. Если идти к ней в цех — так шуганет! А в столовой все будут смеяться. Самодеятельность им устраивать!
В ватных штанах и в стеганке, Иван, покуривая зажатую в кулак папиросу, неспокойно прохаживается, отворачиваясь всякий раз или заходя за пустые грузовики и автобусы, когда замечает кого-либо из своих.
Иногда он постукивает валенком о валенок, но не потому, что холодно — сейчас не более восемнадцати градусов, а просто ему как-то неловко. Непривычно ждать и унижаться.
Вот и она. В толпе словно вспыхнул прожектор и осветил душу.
— Ната, постой! — выкрикнул он, грубо получилось. Подошел, не чувствуя ни себя, ни ног.
Она, казалось, не слышит.
— Натка! — он нагнал ее. Твердил себе, что надо действовать смелей. «Кто ищет, тот всегда найдет!» Он так разволновался, что ни на кого не обращает внимания, даже не стыдно.
— Ната!
Она обернулась, как бы удивилась, потом наклонила голову, словно прыснула со смеху.
Еще не хватало! Смеяться надо мной! Он положил ей руку на плечо:
— Ната, подожди, поговорим немного.
Она глядела насмешливо, но не сбрасывала руки.
Перемена явная. В хорошую сторону. У Ивана отлегло на сердце. Но и зло не проходило. «Ну погоди, попадешься ты мне!»
— Приди вечером в кино «Ударник» на восемь часов… — стараясь быть ласковым, сказал он.
Ната молчала. Лицо ее стало добрей. Она подумала, что он, должно быть, как говорил Георгий Николаевич, осознал свою вину. Что-то милое, знакомое показалось ей в эту минуту в его лице. Она смягчилась. И сразу заметила, что он уловил перемену. Красивые глаза его посмотрели с самоуверенной наглостью.
— Приди в кино «Ударник», — повторил Иван. — На восемь.
— Что-о? — брезгливо скривилась Ната.
— В кино… На восемь… — он опять стал жалок. — Я билеты возьму, Наточка, буду ждать тебя…
Стал какой-то противный, ничтожный.
Ната пошла в проходную, предъявила пропуск женщине с винтовкой и в валенках, прошла мимо стальных упоров, через узкий проход и очутилась во дворе. Иван шагал за ней.
— Ну подожди… Натка, чего ты надулась…
Она рассмеялась. У нее на душе было легко и спокойно, и она не чувствовала былой обиды. Ната скрылась в воротах цеха.
— Зануда! — процедил Иван сквозь зубы.