Николай Задорнов – Желтое, зеленое, голубое[Книга 1] (страница 19)
— Нет. Это работники завода распоряжаются на своей территории…
— А тебе хочется к ним?
— Можно бы. Неудобно так долго не ходить. Только там опять начнутся разговоры об отрезах и как инженеры хорошо время провели, о работе им говорить нельзя, сама же ты издаешь брошюры, учишь их молчать.
— Евгения Васильевна не говорит об отрезах. С ней очень интересно. Она много читает.
— Может быть, зайти ненадолго, чтобы не терять вечер.
— Как хочешь. Мне иногда не совсем нравится, как Владимир Федорович на меня смотрит.
— Тебя всегда мучают напрасные сомнения! Чистая моя! Прекрасная! — целуя ее, сказал Георгий. — Но вот теперь я покажу тебе набросок. Я их пробью. Если выстроили мне стенку, то и я буду действовать другим оружием.
На полотне углем начерчены костры, экскаватор, машины, огромная «техника» занята уничтожением ничтожного, маленького кладбища.
— Не знаю, как это будет выглядеть в красках… Нет, это не оружие, — вспыхнув, зло сказала Нина.
— Почему? — он тоже вспыхнул и готов был поссориться.
— Ты знаешь, мне рассказали, зачем Шестаков поехал в Москву. Он написал небольшую повесть о первых переселенцах на берегу океана. Говорят, что это очень романтично. Его издадут в Москве.
— А ты хорошо знаешь Шестакова? — с оттенком пренебрежения спросил Георгий.
— Да… Он такой худощавый, спортивного вида, в очках, очень подвижной. Иногда заходил ко мне, усаживался и начинал какие-то разговоры, которых я не понимала…
— Он пробовал за тобой ухаживать?
— Он мне не нравится. Я совершенно не предполагала, что он может быть серьезен. Но вот говорят, создал что-то интересное.
— Так вот почему его жена ходит такая сияющая!
— Откуда ты ее знаешь?
— Она преподает музыку в детском саду. А я там оформлял новогоднюю елку.
— Она красивая женщина. Но хочет казаться выше и поэтому всегда ходит на высоких каблуках… Но вот видишь, ее муж оказался серьезен.
— Да, он говорил мне как-то на доках, еще летом, что писать про завод нельзя, что впору взяться за историческую тему.
— А у тебя экскаватор занимает все, рядом — машины, какой-то гараж. Черепа мелки, лицом экскаваторщика ты ничего не сможешь выразить. Я, конечно, не знаю, как ты все это сделаешь в красках. Свет — сильная твоя сторона, у тебя чувство света, а тут огни, ночь, отблески. Но тогда потеряется всякий смысл твоего «героизма»…
— Пожалуйста, не смейся…
— И что это за черепа? Чьи?
Георгий сел на диван и закрыл лицо руками.
— Что с тобой?
— Разгром на обоих путях.
— Нет, ты должен знать, у тебя талант. Но одно, когда ты рисуешь Нату или меня. Другое, когда твоя кисть — оружие. Вспомни, с каким благоговением наши родители относились к художникам прошлого, к передвижникам. А ты еще мало подумал. В горячности винишь экскаватор, который ни в чем не виноват. Но попробуй. Делай все, как задумал. Может быть, ты что-то найдешь.
На другой день он работал до вечера. Нина целый день провела в редакции. Георгий сам ходил с судками в столовую. Вечером были у Сапоговых, ушли рано, Георгий решил опять работать.
По дороге Нина рассказывала, что прислали новое пополнение молодых солдат, какие это славные, чистые ребята, с каким интересом ко всему относятся. Очень гордятся, что попали на службу в этот город.
В воскресенье Георгий встал затемно. Опять ничего не получалось. Чтобы успокоиться и не чувствовать себя бездарностью, он иногда прибегал к испытанному средству — начинал перебирать стоящие грудами у стен свои уже написанные картины. Ярко горел электрический свет. Одно за другим вырывал он большие полотна в тяжелых рамах и ставил на мольберт.
Некоторые картины как бы говорили ему: «Помнишь, как тебе тяжело было, когда ты нас писал. И ты тоже отчаивался и проклинал все на свете! А ведь получилось!»
А вот это плохо! И он отбрасывал пейзаж, потом снова схватывал, ставил на пустой мольберт и начинал исправлять и дописывать.
— Ну посмотри, иди сюда… Что ты теперь скажешь, — сказал он, когда Нина в халатике вошла после ванны.
Она увидела, что на другом мольберте стоит старый пейзаж.
Подошла к мужу. Небрежно, без интереса посмотрела.
Ее глаза полны живости, игры…
Свет погасили. В окнах уже горело солнце, и весь потолок был залит ослепительным светом. Лето было на картинах, обступивших диван, деревья в цвету, цветы, огромные воды и веселые птицы, и все в огне красок…
— Ну скажи, скажи мне, я теперь пойму все, — говорит он, легкий, стройный, со свежим, сильным и гордым лицом, — я слушаю тебя со вниманием.
Она тоже легка, свежа, но в ее глазах исчезло выражение наивности и уступчивости. Она довольна и счастлива за него, он награжден и одарен. И не хотелось бы сейчас огорчать его. Ведь потом он сам все поймет.
— Ну пожалуйста, говори!
Она заговорила сначала нехотя. Но теперь ее рассуждения сердили Георгия. Он не хотел обижать ее, возражать, голова его опускалась, а плечи сутулились. У двери раздался звонок.
— Ты забыл, что сегодня воскресенье и я поеду на базар. — Она весело взглянула на мужа, на мгновение превращаясь в чужую, недоступную.
— Вы одни? — удивилась она, встречая Владимира Федоровича. — А-а…
— А Евгения Васильевна поручила вас мне, — ответил Сапогов. — Так вот ваша новая квартира? А-а, здравствуйте, Георгий Николаевич. Едемте, кони поданы, и я в кучерах.
— Что вы! У меня такая путаница в голове, — ответил Раменов. Он небритый, на вид постаревший, сутулый и несчастный. Сапогов насмешливо улыбнулся. Прошелся по квартире, заглянул в студию. Проверил, греет ли отопление, с интересом посмотрел картины. Вернулся в комнаты, осмотрел штукатурку, рамы. Почувствовался настоящий хозяин, человек дела.
С помощью обоих мужчин Нина надела беличью шубку.
— Ну работай! — Дверь захлопнулась.
После споров с Ниной часто оказывалось, что она права. Как? Почему? Он не понимал! То, о чем она говорила, делалось очевидным, но не сразу. У Нины есть вкус. Но его чуть ли не в отчаяние приводило, что сам он ничего не может понять вовремя и напрасно упорствует. Может быть, так будет и на этот раз? Литературный сюжет заводит его в тупик, а пластическое решение пошлое…
Вот где собака зарыта.
Георгий долго работал и не услыхал, как снова открылась дверь. В студию быстро вошла Нина. Ее лицо в красных пятнах.
— Что с тобой?
Ее глаза красны. Она как-то зло вздрагивает всем телом. Кинулась на диван.
— Что такое? Ну?
— Почему ты не поехал! На обратном пути он стал объясняться мне в любви!
— Он?
— Да! Может быть, ты веришь, что он меня любит?
— Нет… Что ты…
— Тогда что же это, по-твоему?
Георгий беспомощно моргал, стоя у дивана с кистью в руке.
— Какой-то ужас! Удары со всех сторон!
— На тебя сыплются удары! Смешно! Это еще не удары! Лучше бы ты видел, что делается вокруг!
Георгий бросил кисти, убрал картину. Он вымыл руки и заходил по студии.
— Знаешь, не обращай внимания! — твердо сказал он.
Он был уверен, что Нина любит его. Сапогов сам себя накажет.
Георгий встал как вкопанный. Пришло в голову, что, желая создать картину, он упорствует и пренебрегает интересами Нины. Не становится на ее защиту.