Николай Задорнов – Владычица морей (страница 82)

— Е! Е! — в диком восторге заорали матросы, подымая лестницу и хватая толстяка. Е стащили и повернули лицом к коммодору.

— A-а! Вот ты! — схватил его за оба плеча Эллиот и тряхнул как тумбу, которой вбивают сваи.

— Это наконец сам Е!

Толстяк ослаб, маленькие глаза его бегали, а огромное лицо набухло буграми, нос вспух, он отекал на глазах. Коксвайн обхватил Е вокруг пояса и во весь вес поднял его на руки. Толпа моряков пришла в неистовство от восторга, люди теряли разум, они плясали, орали, прыгали как дикари сплошной массой вокруг Е, и каждый заглядывал ему в лицо, а Е в ужасе щерился, как пойманная крыса гигантского размера, и бух, как надувной мяч, и обливался жиром.

Раздался мощный хохот отряда военных кули, вошедших во двор и увидевших схваченного Е. Жители окрестных кварталов также набивались во двор. Они смеялись, показывая на Е руками.

Эллиот почувствовал сильный удар в спину. На мгновение показалось, что он ранен. Боль отозвалась во всем теле. Он обернулся. На земле лежал брошенный камень. Пущен детской, но сильной рукой. Если б матросы заметили, не пожалели бы подростка. «Может быть, он похож на моего родного сына!» — подумал Эллиот. Боль не проходила, напоминая, что здесь не театр, где разыгрывают потешную комедию. Удар может быть и покрепче, даже смертельный. Каждая палка о двух концах. Он вспомнил сетование Элгина на несправедливость наших действий и впервые подумал, что они могли не быть лицемерны. Конечно, весь наш успех еще ничего не означает. Самому не так-то приятно сносить боль и грубости. Почувствовалось зло.

Коксвайн накрепко связал руки Е веревкой, и чудовище повели, как бегемота. Хохот китайцев стал еще громче. Это был больной смех излечивающегося больного, исстрадавшегося от вековых ран, при виде злодея, которому пришел конец. Е затрясся, проходя мимо хохочущих кули. Его забило сплошной дрожью, которую он не в силах остановить и не может скрыть, он никогда не нуждался в умении владеть собой, у него не бывало подобных трудных минут. Каждое новое выражение испуга, вздрагивание лица вызывало взрывы хохота китайцев. Население Кантона готово было травить, дразнить его. А джеки показывали, как его повесят или как ему отрубят голову.

Ликующие западные варвары вели его на веревке через весь Кантон. Какие ужасные предатели вокруг, как мало Е рубил им головы!

Е уже не мог идти и сваливался, но его подняли. Кули подали кресло на носилках. Е взвалили на него, принесли в ямынь и сняли с креслом вместе.

Увидя себя в собственном ямыне, Е приободрился. «Меня убьют? — желал бы знать Е. — Не похоже…» Е поднял голову. Он приведен не на казнь. Важные чины в золотых эполетах сидели за его собственным столом. Он знал, какие отличия и нашивки означают должности, заслуги и чины варваров. Выражение упрямства и бычья осанка стали возвращаться к Е. Являлся сильный зверь вместо посмешища.

Перед ним адмирал Сеймур, генерал Струбензее, французский адмирал Арни и офицеры, все без зла на лицах. Переводчик-офицер вежливо объяснил, что с ним будет говорить адмирал Сеймур. Лицо Е выразило удовлетворение. Это достойно.

Едва допрос начался, как Е опять впал в ничтожество. Собралось множество офицеров. Кругом сидели офицеры и быстро срисовывали его. Е объяснили, что тут корреспондент газеты «Таймс» Кук. Е опять стал валиться на бок, но его поддержали и дали прийти в чувство.

После нескольких вопросов он выбрал удобное мгновение и спросил:

— Что теперь со мной будет? — Руки его постыдно задрожали в ожидании ответа.

— Жизнь Е будет сохранена, — ответил Сеймур. Переводчик еще не переводил, адмирал не закончил фразу. — Скажите ему, что не в нашем обычае лишать жизни захваченных в плен противников.

Выражение лица и тон Сеймура могли навести страх на кого угодно. Е не понимал слов, но почувствовал трепет, на него повеяло смертельным холодом, и он боялся перевода.

И вдруг бугры на лице Е опали, глаза открылись, явилось выражение самодовольства — и все так быстро, словно из него, как воздух из мяча, вышел весь страх, и остался Е в своем обычном виде.

— Такой он нам и нужен, — сказал Сеймур.

— Что? — возмущенно вскричал Эллиот.

«Со мной ничего не будет», — решил Е и взглянул на Эллиота. Е ухмыльнулся. Он по-прежнему пытался уверить себя, как низки и ничтожны перед ним все эти варвары моря и суши из стран Запада. Он сразу обнаглел. «Это ничтожества. Весь мир боится Китая! Я еще подумаю, стоит ли мне отвечать вам. Попробуйте-ка теперь…»

— Адмирал спрашивает, где попавший в ваши руки англичанин Купер, — заговорил Смит. Уже при звуках голоса адмирала на лице Е опять стали выступать отеки.

Е молчал. Казалось, от страха ему отшибло память. Или он искусно притворялся?

— Я… я… не могу вспомнить… Ах, кто такой этот Купер? — сощурившись спросил Е.

Смит напомнил, где, кто и при каких обстоятельствах схватил хозяина гонконгского дока Купера.

Е сказал, что сейчас вспомнит и ответит сам. Он, кажется, затевал игру.

— Мы также ничего не знаем о судьбе двух англичан: Гибсона и Рея, оказавшихся у вас. Где они? — продолжал адмирал.

— Ах, я вспомнил, — приходя в хорошее настроение, сказал Е. — Я сам приказал убить Купера. Хи-хи-хи, — тихо подхихикнул пленник. — Могу показать все три могилы. Всех трех, про кого вы спрашиваете. Всего я казнил четырнадцать попавшихся мне англичан.

Волна движения и гул прошли по гуще военных, сидевших за столом и по всей комнате.

Лгал Е? Желал придать себе веса по своим собственным понятиям и заслужить большее уважение? Адмиралу неизвестно что-либо о каких-либо попавших в плен, кроме трех упомянутых британцев. Может быть, англичанами назывались другие европейцы, которых Е также охотно казнил?

— Где же могила Купера? Где могилы Рея и Гибсона?

— Все три могилы близко отсюда. Да, я их убил, — повторил Е. — Я также велел убить жену Эллиота, — добавил Е, не глядя на коммодора.

— Я знаю! — Не дожидаясь перевода, ответил по-китайски Эллиот, показывая веревку, на которой коксвайн привел губернатора.

— Зачем напрасно! — ответил Е, не теряя самообладания.

Спокойствие, с которым он говорил об отданных им приказаниях убивать людей, всех удивляло, и все стали как наэлектризованные. Этот палач просился на виселицу. Эллиот прав: нельзя щадить, нельзя не отомстить. Всех охватывало негодование, которое временами прорывалось. Е слышал, как от его признаний в убийствах опять гул проходил по тесно сидевшей массе присутствующих.

Е продолжал давать справки. Его уже защекотало знакомое чувство, не известное никому другому. Он любил узнавать подробности убийств и сейчас мог бы поделиться, как умелые палачи и с какой целью расчленяют тела. Он испытывал наслаждение, когда подсмотреть что-то подобное удавалось самому. Он давал слушающим его варварам урок твердости. Он побеждал этих людей с их слабыми нервами.

— Я знаю, что у вас есть привычка при трусости и бессилье на поле боя, — сказал Сеймур, — потом вымещать свою ненависть на одиноком пленнике со всей изощренностью и радоваться поступающим докладам из камеры пыток. Вы схватите голландца или русского, а в Пекин сообщите, что умерщвлен еще один англичанин.

— Я убивал не только одиноких пленников, — слегка разводя маленькими смуглыми руками, тонкими и элегантными, как у пианистки, заметил Е.

— Господа, надо вешать! — вдруг поднялся Артур.

— Нельзя.

— Вешать! Я взял эту мерзость, и я своими руками повешу его. Неужели его оставлять в живых? Уморите его, как они морят, возьмите с них пример!

— Сколько же людей вы убили? — спросил Сеймур. — Правда ли, что по вашему приказанию казнены восемьдесят тысяч пленных, что вы перерубили головы целой армии тайпинских повстанцев, окруженных и сдавшихся вам под ваше честное слово сохранить им жизнь.

Е засмеялся, скалясь. Смех его похож на злое рыдание со всхлипываниями.

— Я не убил столько. Ничего подобного! Но всего в разное время я приказал казнить… Кажется… Да… Сто двадцать тысяч человек. Да, тайпинов я лишал жизни… Обещать им жизнь и убить — это очень хорошо. Хи-хи-хи ху… хо… Тайпинов было восемьдесят тысяч, но вы не точны, ошибаетесь в подсчете.

Все это надоедало, и опять вокруг раздались возгласы. Похоже, что все эти варвары могут не удержаться, они кинутся и разорвут Е на части.

— Задушить немедля!

— Я вздерну его своей рукой, — выходя, сказал Эллиот. — Сэр Майкл, не совершайте еще одного позорного гуманизма.

Смит сегодня переводил все это, говорил об убийствах, пытках и преследованиях. Как же он может полюбить? А ему казалось, что он любит. Кому он нужен, молодой человек, который каждый день возится с убитыми и отравленными, с раскопанными могилами и с гниющими трупами, и с негодяями вроде Е. Как после этого прийти на свидание с юным созданием и убеждать ее в своих чувствах… Язык не повернулся бы.

Смит молод, и все это — лишь его профессия, долг. Можно ли это объяснить? Поймет ли Энн? Она умна. Или его удел на всю жизнь предопределен? Он недалеко ушел от Е с его множеством покойников и с книгами по некромании.

— Не дергай руки! — прикрикнул коксвайн, подходя к Е с веревкой. Е так затрясло, что казалось, он хочет сорваться. «Я все же тверд, — говорил он себе, — не могу только преодолеть дрожь, как ни уверяю себя в своей правоте, — но бьет, бьет, трясет, до боли в щеках, до тряски в мозгах… неужели у всех было так, кого я приговаривал?» Но думаешь о себе.