Николай Задорнов – Ветер плодородия. Владивосток (страница 88)

— Мы знаем его учителя Путятина, опытного атташе, — продолжал Пальмерстон. — Он также не дает нам улик, мы не можем придраться к нему. Он так же, как и молодой Сибирцев, женат на дочери нашего виднейшего военно-морского чиновника в адмиралтействе, который вне всяких подозрений. Сибирцев на этом пути по указанию Путятина. Женитьба на англичанке! Ах, эти русские моряки!

— Да. Путятин способствовал их браку, он одобрял и поддерживал Сибирцева в его желании жениться на англичанке.

— Это древнее изобретение шпионов. Русские тут пороха не выдумали.

Смит с замечательной точностью, по датам и по фактам изложил все, что знал, о пребывании Сибирцева в Тяньцзине, где в 1858 году произошло заключение трактатов. По всем сведениям, Путятин сам шпионил через китайцев там и до сражения. А после Тяньцзиня он сразу явился в Гонконг. Он, как это говорится у русских, «насобачил» молодого офицера, который был сердцеедом и не просто знаком с Энн Боуринг, когда сидел у англичан в плену.

Смит говорил не о предположениях и догадках, он располагал верными сведениями.

— Из ваших слов можно понять, — заметил Пальмерстон, — что в Гонконге русские так опутали губернатора, что он сам, по сути, способствует их шпионам.

Путятин — атташе, имеет дипломатический статус. Но Путятин стар, у него все в прошлом. Он и не знает новых изобретений, мало сведущ в науках, которые на службе у наших военных моряков и артиллеристов. А Сибирцев молод, все знает, он очень опытен, он понимает в машинах, знает китайский и японский языки, женат на англичанке, но у него нет статуса неприкосновенности. Однако он осторожен. Это стреляный воробей.

— Однажды он во время войны сидел у меня под арестом, — сказал Смит.

— Сколько дней?

— Четыре часа.

Пальмерстон расхохотался, упал в огромное кресло, похожее на груду кожаных подушек, и вытянул ноги. Разве без этого нельзя было обойтись? Смит смутился. Продержи он месяц или неделю Сибирцева под арестом, Боуринг был бы скомпрометирован. Но факт ареста все же был, и Сибирцева тогда убрали из Гонконга. А он явился снова и стал действовать нахально и назойливо. Вдруг было объявлено о его срочной женитьбе.

— Он встречал меня весело, как друга. Был счастлив, что женится на любимой, — вспомнил Смит.

— Да, веселая дружественность — излюбленный прием умелых и образованных шпионов.

— Я сразу обратил на него внимание, заметив его в клубе в Гонконге на заседании Азиатского общества, где одному из пленных товарищей Сибирцева, знающему китайский и японский языки, нами было разрешено по желанию Джона Боуринга сделать доклад о Китае.

— Как имя его товарища?

— Осип Антонович Гошкевич.

— Где он сейчас?

— Он ученый, составил русско-японский словарь. А сейчас он консул России в Японии.

— Б каком городе?

— В Хакодате.

Как эта безграмотная страна умеет собирать образованных людей для шпионажа! Как они направили на наши цели таких шпионов? Русские шпионы при дворе! Принц Альберт — русский шпион. Джон Боуринг — русский шпион. Путятин — русский шпион. Только отец жены Путятина не шпион. «Он обо всех своих тайнах с русскими сообщает правительству», — подумал премьер и затронул другую, волновавшую его проблему.

— А что же делает у нас в Лондоне польская эмиграция? Они взирают на империю, придавившую их народ, сами отлично чувствуя себя на наших хлебах.

— Мы не имеем влияния на польских эмигрантов. — сказал Смит.

— Давно ли так? — с холодной презрительностью спросил премьер.

— Так было всегда, — ответил Смит. — Эмиграция не зависит от нашего общественного мнения. А поляки — торговый народ, даже аристократы.

— Мы им платим. У нас есть среди них свои люди, — возразил Пальмерстон. — Надо их оживить. В России нужно сокрушать все либеральное и все проявления человеколюбия. Передовых государственных деятелей, террористов и нигилистов затравят реакционеры, которым мы должны только подсказывать. У поляков, как у нас и во Франции, созданы сильные общества, которые не оставляют мысли завоевать свободу. Поляки красноречивы, пылки и, увлекаясь декларациями, чувствуют себя вполне достойно. Все эти их общества — это не дело, а забава, это пустая польская говорильня. Там очень сухо… Но поднесите огонек, и вы увидите, что дрова наполовину сырые. Их надо научить и убедить. Освобождение крестьян в России разожжет польские амбиции — и тут они не выдержат. Момент будет подходящий. Они захотят во всем и везде быть впереди, служа вольной свободе, но им еще трудно взяться, пламя надо разжигать не среди болтунов в эмиграции, а в самой России, где поляки есть, и все всегда недовольны… И придется воспользоваться их темпераментом и желанием показать себя европейцами. Как только в России начнется освобождение крестьян, надо сразу уравновесить это, поднять восстание поляков, показать, что Россия тиранической была и остается. Польшу зальют кровью за это, и равновесие будет восстановлено. У нас есть надежные опытные враги России, которые знают ее, изучают и отлично улавливают момент, как только Россия оправляется. Они указывают, куда и какой удар нанести. Крестьянское освобождение надо уравновесить польской кровью, весь мир придет в ужас, и Россия опять станет деспотом, тем, чем мы должны ее видеть, держать ее как силу зла. Каждое послабление, каждая реформа, чтобы тут же были использованы. Как только там откроют какую-то возможность, надо народы или личности побуждать к яростным действиям, так как новый закон будет защищать их личность от произвола. Невольно новые законы отменят. Тех, кто бунтовал, посадят в крепость, сотрут с лица земли, деспотизм восстановится, и снова мы будем писать протесты, упрекать Россию за деспотизм, говорить, что эта страна иначе жить не может, народ любит палку, а насилие, острог и побои — его любимые отдушины. Ввергнув их в грязь тирании, мы лишим их возможности избирательного права, прав вообще. И закричим на весь мир о нашей борьбе за права человека после реставрации тирании у них. В противном случае может быть что-то ужасное. Если русские обучатся грамоте, если у них вырастут учителя, мастера своего дела, если они сумеют обрести права и, что еще ужаснее, привыкнут к ним и сумеют ими пользоваться, это будет гигантская мощь, единая мощь. А мы? А если будут восстания, если мы поддержим террор, то всем будет видно, что при тирании никакого террора не было. А теперь дали народу права — начались восстания, непослушания, убийства. Мы поддержим вечную репутацию русского народа, что он глуп, раболепен, не годен к парламентской системе, и этому народу никаких прав давать нельзя. Именно его бесправие даст тогда нашей прессе прекрасный повод для борьбы за освобождение России и за права человека. Революционная общественность и террор там развиваются сами по себе и без нас. Нам надо этим воспользоваться, но никогда не позволять совершать там такую революцию, которая преобразила бы народ. Если русские крестьяне терпеливы и ничего не понимают, на наше счастье, в России есть угнетенные поляки, чью историю Петербург украсил цепью виселиц, и еще — евреи, древняя, вновь оживающая нация, во всем ограниченная в России. Современная Англия во многом создана тремя евреями: Ротшильдом, лидером будущего Дизраэли и основателем Национальной галереи Ангерштейном. Они противопоставили свое значение и пользу бесправию русских евреев. Но евреи не могут там восстать. А поляки могут. Пора действовать. К тому времени, когда манифест об освобождении крестьян будет прочитан в церквах по всей России, польское восстание назреет.

Пальмерстон, как старый актер или циркач, выходя на сцену, необычайно воодушевлялся.

— Со временем мы сможем жить с Россией в мире. Полагаю, что всегда фанатично справедливое и дальнозоркое меньшинство сумеет увлечь за собой народ. В этом случае нужен парламент и свободные выборы. Каждый из этих институтов — палка о двух концах, и надо знать, когда и как этими рычагами воспользоваться. А русской эмиграции здесь, в Англии, нельзя разрешать пускать корни. Мы всегда будем стараться, чтобы у русской революционной эмиграции в Англии не было потомства. У нас в этом есть пособники.

— Как бы эти пособники не вымарали нас самих, — заметил Смит.

Пальмерстон подвел собеседника к зеркалу, и оба увидели свои модные стройные фигуры.

— Дорогой мой, я сумел повернуть мнение целого народа и добиться того, что народ демократической страны, страны свободы и прав проголосовал за войну в Крыму, фактически за турок-магометан. И мы там еще не довели дело до конца.

— А если кто-нибудь все это поймет и опубликует в России?

— Нет, Россия слишком огромная страна, чтобы испытывать устойчивую ненависть к нам. Мы — другое дело. Отними у нас колонии, что будет с нами? А они даже сохранят уважение к нам. Имена Диккенса, королевы Виктории, Роберта Оуэна[72] для многих русских имеют значение. Имя Оуэна они используют как свое убежище при подготовке к революции. Я не жду от России кровавой мести. Это не такой народ. Это не турки и не кавказцы с их обычаями кровавой мести. Они порядочны и гуманны. Однако русским порядочным людям нельзя давать дороги, а надо давать помощь русским негодяям, создавать им имена. Надо им дать место в истории, как характерным личностям. Немцы на русской службе наши союзники. Хотя потенциально — враги. Они не признаются самим себе, что они немцы более, чем русские. Мою политику, ее принципы будут помнить на этом острове. Мой противник, молодой лидер Дизраэли, я уверен, разовьет эту политику еще более и станет одним из столпов Великобритании.