Николай Задорнов – Ветер плодородия. Владивосток (страница 78)

Но это дела высочайших дам! Виктория и Мэри сверстницы. Им обеим в этом году исполняется по сорок. «А сорок лет — бабий век».

Городок Райд прелестен, чистенький, весь в зелени и цветах, всюду грядки и клумбы под окнами, всюду чистота и тишина. С берега видна наша эскадра и морские львы королевы на Спитхэде, а если перекинешь взгляд и глянешь правей и вдаль — всегда заманчивая Атлантика.

Так же ли заманчив Тихий океан? Кажется, он гораздо драматичней. Там тайфуны и землетрясения. На его берегах величайшие гавани и величайшие отмели, высокие хребты и действующие вулканы. Берег Камчатки — сплошная железная стена. Геннадий Иванович Невельской увлечен идеей и год от года все сильней подогревает замыслы Константина. Со временем нужно самому отправиться на Тихий океан. Но не ехать же туда лечить головную боль. В тарантасах на перекладных, через всю Сибирь… или кругосветным. До сих пор много пользы от Невельского. Он Константину как морской отец, но бывает, что отца стыдишься и держишь подальше от себя.

Интересны и дела Константина в Европе, но мысль — далеко. Он крепнет в намерении создать русский флот на Тихом океане, превратить Россию в первоклассную мировую морскую державу. Много есть у нас отличных инженеров и капитанов для этого. Константин не шутит, он деловой человек, каким и вырастил его родной отец, отдавая в руки самым лучшим и строжайшим наставникам.

За последние годы несколько отличных кораблей построены для Амура и восточных морей в Америке. На наших балтийских доках спускаются на воду винтовые суда, корветы и клипера, сводятся в отряды и отправляются на Тихий океан. Б газетах преувеличивают, что якобы через Сингапур после войны прошли на восток двадцать четыре русских военных парохода.

Константин не видел Тихого океана никогда. В этом году, вот в эти самые дни там исполняется наиважнейшее дело. Предприятие, начатое более десяти лет тому назад, должно наконец увенчаться успехом. Смысл не только в торговле. Тихоокеанские намерения превратят нас в европейцев высшего, нового вида, введут в общение с Америкой, а также с древними великими народами Китая и Японии. Мы вырвемся из круга европейских интересов и предрассудков, из борьбы дворов с парламентами. Но пока душа привычно лежит к своей семье, к Европе. Здесь и лечишься.

Константин, Бруннов. Путятин, юный Грейг и начальник охраны Горовиц поздно разошлись по комнатам — и все уснули мертвым сном.

Утром на присланном гребном катере ходили на «Громовой», отстояли обедню, вернулись скоро и покатили в экипажах выбирать места для купанья. Бруннов тут как нянька, без него ни на шаг. А офицеры свиты взялись за свое, в братском согласии с британскими чиновниками.

В море въезжают в каретках, которые завозятся туда лошадьми или затаскиваются рабочими. Лошадей выпрягают и выводят на берег. Б каретках раздеваются и кидаются в воду или сходят по лесенке. А дальше — кто как хочет, зависит от глубины и навыка. Море отмелое, заплывать придется далеко. Константин в каретке никогда не купался, хотя водятся и у нас эти так называемые англичанами «купальные машины».

Не Константина ли учил Невельской прыгать с борта, когда парус натянут в воде и крепко удерживается матросами, образуя большой бассейн, а вокруг кишат акулы! Оберегали Константина, но сам пожелал научиться прыгать, как матросы. Просился и допросился. А когда встал у борта, не струхнул и прыгнул.

Воспитателем великого князя был либеральный адмирал Федор Петрович Литке. Отец тиран, подавляя либерализм, сохранял некоторое количество либералов для воспитания собственных детей. Вторым воспитателем был адмирал Лутковский. Еще был капитан Мофет, впоследствии тоже адмирал. Нынче сын его ушел в Японию с Муравьевым-Амурским. Молодому офицеру предоставлена возможность выслужиться в благодарность отцу. Для начала карьеры послан в Страну восходящего солнца.

Про воспитание, полученное Константином у знаменитого арктического и кругосветного мореплавателя Литке, знают все. Имена Литке, Врангеля, а также Гейдена[63] — символы нашего флота и морской науки.

Сам Константин никогда не забывает воспитателей, он боготворит Федора Петровича. Но почти не советуется с ним. Да и не мог встать Литке рядом, раздетый, как и Костя, до пояса в плотных морских подштанниках. Беленького Невельского с мальчишеским лицом можно было принять тогда за новичка кадета из морского корпуса. Прыгать и плыть к трапу, выбегать на борт и опять прыгать, но уже вниз головой! Не мог Литке дать курнуть из своей трубки в шторм, за гальюном его высочеству Константину Николаевичу, желавшему познавать все ухватки моряка. А ругань? А гребля… А грести, падая по-китайски… Но главное — суровая школа на вахте.

Теперь Константин Николаевич женат, он отец, семейный человек. Перевалило за тридцать. По нашим понятиям солидный возраст, становишься степенней. Сила и власть отяжеляют, как гири. Гири на уме и на нервах. Ах, этот воздух, надолго ли сошли ужасные боли от переизбытка дел, от власти, от желания во все вникнуть, при уже закрадывавшемся сомнении, что никто и никогда не сможет вникнуть во все это… А сколько злоупотреблений приходится разбирать, сознавая, что сама власть порождает их. Все кипит в обществе и преисполнено противоречий.

Ехали вдоль берега моря. Мимо красных обрывов, мимо белых утесов, мимо белых меловых игл, торчащих из зеленой воды. Смотрели, где удобнее, куда привозить каретку, где зайдем в море в первый раз. С каретки, а не с борта, и не у всех на виду, а отдельно от всех. Когда-то катались и здесь с Невельским, Римским-Корсаковым и Казакевичем. «Аврора» стояла на рейде, где теперь наша военная эскадра.

Вот пройдет голова, доведем крестьянщину до конца, отменим наш вечный позор. После освобождения крестьян Константин будет свободен сам. Ему кажется, что займется тем, о чем мечтал с ранних лет. Хотя смутно признает, как орды царедворцев, тучи нахлебников и дармоедов будут цепляться когтями за государственный пирог, за все, что сулит им выгоды.

Константин когда-то боготворил и Невельского. Он до сих пор учился у Геннадия Ивановича, но становился к нему жестокосерд. Он с невольным хладнокровием осознавал, как все меньше и уже круг влияний его бывшего друга и наставника.

Его высокий подвиг принадлежит прошлому, хотя и совсем недавнему, но отрезанному почти напрочь от зачинавшейся новой эры, где все желали быть созидателями и все делать наново. Это и льстило молодому генерал-адмиралу, и огорчало его. Он знал, как современен ум его учителя, как его мысли всегда были нужны. Но тут уж ничего не поделаешь с теперешним обществом, которое мы всегда сами желали толкнуть. Каждый доказывает, сколь он сам полезен.

А здешние места полны, как говорят поэты, «неизъяснимой прелести» для Константина. У него в библиотеке Мраморного дворца есть «Портсмутский журнал» за 1831 год. Император Николай I прибыл на своей яхте в Осборн и тут же карикатура: на лодке молодая парочка.

«Она: — Что это происходит, милый? Почему так много шлюпок с полицией вокруг этой великолепной яхты?

Он: — А это, милочка, яхта русского царя, прибывшего к нам для участия в гонках вокруг острова Байт. Как ты знаешь, на эти гонки собираются все знатные особы со всего мира.

Она: — Но почему же, милый, нет полиции около других яхт?

Он: — Да потому, что мы боимся, чтобы к императору Николаю не подплыли и не бросили в него бомбу нигилисты».

Былые опасения сохраняются и теперь. В Портсмуте проживает около трехсот польских беженцев, которые, по выражению Бруннова, доставляют немало хлопот, когда наши военные корабли бросают якоря на рейде.

Но волков бояться — в лес не ходить. Не раз слышал Константин от своих капитанов, что эмигранты кричат проходящим по улицам нашим морякам обидные слова или вывешивают таблички на своих тавернах: «Нет входа москалям и собакам». Матрос надрал парнишке уши за гнилое яблоко, которое тот запустил ему в спину. Со шлюпок, подходя к кораблям, кричат: «Москали!» и всякую ругань. Могут и бомбу бросить.

— Это обстоятельство, — продолжал Филипп Иванович, сидя в экипаже рядом с Его Высочеством, — заставило меня принять меры предосторожности и организовать службу безопасности, в чем министр внутренних дел с большим рвением вызвался оказать помощь.

Но все это не касалось Константина. Это не его дело. Бруннов все объяснил офицерам свиты. Им придется изучить окрестности. Сообщать английским сыщикам маршруты поездок Константина. Помимо шпионов, расставленных на дорогах и пристанях, у них под рукой будут приятные молодые люди, обладающие чутьем охотничьих собак, всегда готовые следовать по любому новому маршруту, заранее не объявленному, чтобы защитить Константина от нападения. К этому надо добавить, что у наших английских друзей, какой бы вид ни приходилось обретать им ради дела службы, были еще и многочисленные друзья из местных жителей, добродушные дядюшки: лавочники, лодочники, хозяева прокатных кареток для купаний. К ним можно прибавить кучеров и конюхов, не говоря уже о настоящих полицейских в мундирах и касках, о дворцовой охране, о служащих в парке и замке.

Попробуйте сделать фотографию у любого дерева близ дворца, снятого для Константина, под развесистым столетним дубом или буком. При вас окажется один из почтительно улыбающихся прохожих, милый-милый господинчик, кажется, из отставных моряков. Отставные военные — самый дружественный резерв патриотизма…